Часть 13. Вот и сказочке конец...

      «В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой» хотелось бы начать, но плащ оказался абсолютно чёрным, он поглощал весь свет, который попадал на него, словно вырезанный кусок самой тьмы. Походка была уверенного в себе человека, звук небольших каблуков элегантных ботинок и трости с серебряным набалдашником в виде головы непонятного зверя разносился цоканьем в полной тишине.       Как только он вошёл, музыка оборвалась, а гости склонились в глубоком поклоне, и только Василиса осталась стоять, с любопытством наблюдая представление. Кощей пристально посмотрел на неё, отчего черты его ещё больше заострились. Сухой голос, похожий на скрип старого дерева, произнёс: — Рад видеть тебя, Василиса Премудрая, в моём царстве, — и протянул руку в белоснежной перчатке.       Слова ложились как пепел на остывающие искры, обволакивая и подавляя. Она смотрела в его ничего не выражающие глаза, будто заглядывала в глаза змеи, холодные и неморгающие, и в них отражалась сама тьма.       — Ты пришла, чтобы посмотреть в зеркало? Ты в этом точно уверена? Там, — Кощей едва заметно кивнул в сторону дверей, — за зеркалом — слабый мир. Мир смертных, страхов, нужды, пороков и потерь. Там ты просто человек, одна из миллиардов, которого очень быстро забудут. — Он сделал шаг ближе. — Я же дарю тебе вечность, дарю возможность стать лучшей версией себя. Выбирай! Ну же, смелее, Василиса Премудрая!       Василиса глубоко вдохнула и коснулась руки. Запахи ладана, воска, золота, вечности проникли всё глубже и глубже внутрь.       — Забудь! Забудь всё, что было до, — совсем шёпотом произнёс он. — Забудь зеркало. Забудь дом. Забудь своё имя, произнесённое чужими голосами. Этот мир будет твоим. Только пожелай, — и слегка сжал её пальцы.       Голова закружилась, Василиса прикрыла глаза, в памяти почти не осталось, кто она и откуда пришла, зачем она здесь. Кощей крепко держал её за руку, словно холодными бесчувственными каменными тисками.       — Я хочу взглянуть в зеркало, — произнесла она.       — Пойдём же, моя королева. Остался последний шаг.       Она, словно одурманенная, послушно шагнула с возвышения. Гости, всё это время стоявшие восковыми статуями, расступились тенями. Анчутка, едва дыша, чтобы не обратить на себя внимание, двинулся следом. Они прошли коридорами, казалось, стены сами подстраиваются, передвигаются и выстраивают удобный путь. Дойдя до конца, оказались в большой комнате, сделанной из полированной кости. Стены были настолько тонкими, — как бумага, — что пропускали свет изнутри, который колебался словно биение сердца, других источников освещения не было. В центре зала возвышалось то самое зеркало, которое осталось у неё дома, по крайней мере, очень похожее. Кощей пропустил Василису вперёд, остановившись за спиной.       — Посмотри в него, ты же этого хотела, — слегка нагнувшись над ухом, прошептал и мягко коснулся её плеч, подталкивая. — Увидь себя такой, какой останешься навсегда.       Зачарованная голосом девушка шагнула к зеркалу. Оно дрогнуло, пошло рябью, и из глубины потянулись тонкие мрачные тени, пытаясь обвить её руки и ноги, оплетая тело и потянув в стеклянную глубину. Но вспыхнувшее огнём кольцо на пальце обожгло и вывело из охватившего оцепенения. Василиса отшатнулась и попятилась назад. Зеркало издало характерный звук лопнувшей струны и треснуло тонкой паутинкой.       Кощей резко поднял голову: — Что-о-о? — его голос стал жёстким. Он схватил её за руку сухими неживыми, как кость, пальцами. И впервые за весь вечер в его глазах загорелась тёмная ярость, сметая последние отголоски человеческого. — Где ты это взяла? — прошипел он.       Каждое слово скребло тишину словно нож по камню. Кольцо продолжало светиться: мягко, уверенно, разгораясь сильнее. Тепло разливалось по ладони Василисы, поднимаясь выше. И чем ярче был свет — тем сильнее менялся Кощей.       Лицо дрогнуло, кожа, прежде гладкая и ровная, стала пергаментной и натянулась, щёки впали, губы истончились до рваной раны, глаза загорелись мертвенно-зелёным огнём. Василиса вырвалась, постепенно отходя к стене. Перед ней стоял уже не высокий статный мужчина, а сгорбленный ходячий скелет. Плечи заострились, словно крылья хищной птицы. Пальцы — длинные, костлявые спицы. Череп, обтянутый кожей, с провалами глаз, в которых угольками горел недобрый огонь.       — Кощей Бессмертный, — одними губами прошептала она, проваливаясь в небытие.

***

      Мягкие лучи света тонкими полосками проникали в спальню, забирались под веки. Василиса открыла глаза и резко приподнялась, попытавшись вспомнить, где она. Ощупала себя, заглянула под одеяло, обнаружила, что кто-то успел переодеть её в ночнушку — или всё же нет?       «Ага, вот так вот и засыпай в незнакомых местах», — пронеслось в голове. Перед ней была всё та же спальня в замке, судя по последним воспоминаниям. Она попыталась вспомнить, что же было вчера, но воспоминания предательски ускользали. А то, что крутилось в голове, мало было похоже на реальность, больше смахивало на больной сон.       Она подняла руку, взглянула на кольцо: на месте. Воспоминания неохотно, но всплывали: «Прогулка по саду. Была или нет? Дуб вроде, и что-то ещё мелькает. Библиотека, какие-то книги. Блин, и зачем они мне?» — она пришла не книжки читать, а домой попасть.       «Что-то ещё было, по-моему, Кощей. Ага, вот он что-то бубнит о бессмертии, что-то о величии — или нет? А вот вспомнить точно так и не получается. И скорее всего, это был сон во сне, очень интересно и необычно, конечно, но что это даёт?»       «Вполне может быть, что это подсознание подкидывает подсказки и решение моей проблемы. А главная проблема — это Кощей, только он стоит между мной и порталом домой. Что ж, будем разбираться и действовать. Но действовать надо сейчас, пока остатки воспоминаний совсем не пропали», — кивнув своим мыслям, Василиса решительно откинула одеяло и встала.       Быстро переодевшись в самое скромное платье, вышла на воздух, где, по воспоминаниям, должен был находиться сад, и действительно, он был именно там. Который встретил её тишиной. Он, как и в её воспоминаниях, не дышал, в нём не было ни шороха, ни движения, только мягкое равнодушное сияние, от которого воздух казался тёплым, но неподвижным.       Она шла к дубу, который виделся издалека, какое-то наитие буквально подталкивало её. Едва она ступила глубже, ей почудилось движение у самых корней деревьев. Из золотого мха, словно из мягкой зелёной воды, один за другим выглянули маленькие знакомые силуэты.       — Мхлята? — Василиса замерла от удивления, не веря глазам.       Те переглянулись: — Я же говорил, что у нас получится. А ты — не получится, не получится, — один из них ткнул другого локтем.       — А как вы здесь, как попали? — девушка даже ущипнула себя: мало ли, снова сон, — опустилась на колени и улыбнулась.       — Как-как? Мы же тебе не просто так, ёжки-матрёшки, надо понимать, — один из них сложил руки и принял горделивый вид. Потом подошёл ближе и осторожно коснулся её руки тёплой мшистой ладошкой. — Это всё он! — и взглянул на дуб.       — Но что вы тут делаете? Да как же вас мама отпустила?       — Что, что, тебя спасаем, конечно! Едрид-малахит, — прозвучал тонкий ясный голос мхлятки. И продолжил, попытавшись перевести скользкую тему про мать, которая точно бы не одобрила такое путешествие: — Он, между прочим, ждал тебя, чтобы проснуться.       — Кто? — шёпотом спросила Василиса. — Кощей?       Мхлята повернулись в сторону дуба, и все разом кивнули: — Ага! Щас! Кощей? Вон он! Доверься ему, — сказал другой, с венком из крошечных зелёных листочков. — В корнях его память, а в ветвях найдёшь ответы. Он откроет тебе тайну.       — Какую тайну? — Василиса моргнула, и в ту же секунду мхлята начали таять, будто их втягивал обратно мягкий золотой ковёр.       Последний, самый маленький, исчезая, улыбнулся напоследок и помахал рукой: — Услышь его!       В саду снова стало тихо, лишь среди золотого света ждал дуб. Василиса остановилась на расстоянии вытянутой руки, взглядом скользя по неровной структуре ствола. Что она должна сделать: поговорить, полить какой-нибудь живой водой? Сердце быстро колотилось, что-то такое крутилось, но моментально ускользало, стоило лишь пристальнее начать разбираться. Она обошла дерево ещё раз, ища подсказки.       «До чего он ни коснётся, всё превращается в золото», — слова Анчутки словно сами всплыли в памяти. Значит, Кощей всё тут превратил в золото. Она посмотрела на руку с кольцом: «А что я, собственно, теряю? Я-то точно ничего в золото не превращу», — подошла ближе и положила ладонь на тёплый и почти живой ствол.       — Оживи! — произнесла она.       В тот же миг кольцо на пальце едва заметно дрогнуло. Пальцы скользнули по золотой коре. Под ладонью почувствовался лёгкий толчок, как будто глубоко внутри дерева ударило сердце. По коре пробежала тонкая зелёная жилка, ещё одна и ещё. Листья зашуршали, но как-то по-иному. На самом кончике одной из веток, прямо у неё над головой, золотая оболочка треснула тончайшей линией, и из неё осторожно выглянул крошечный живой, настоящий зелёный лист.       Василиса отдёрнула руку. В глубине кроны прокатился тихий низкий скрип, похожий на вздох облегчения, и по ветвям одна за другой начали проступать живые прожилки. Дуб оживал, и, казалось, теперь смотрит на неё.       — Вот оно что, — подумала вслух Василиса. — Что за проклятие могло это сделать с ним?       Василисе показалось, что воздух вокруг потяжелел. Первый нежный лист тихо коснулся её плеча, и мир вокруг будто покачнулся.       Она стояла в чудесном красивом саду, не в золотом, а в самом настоящем — живом. Перед ней разлилась неширокая быстрая река, ивы ветвями касались воды, пели птицы, по берегу росли кусты смородины, а в траве копошился ёж.       У реки неподвижно стоял высокий темноволосый человек. В его руке блеснула холодная, как зимний луч, тонкая игла. Образ снежной ледяной королевы застыл перед ней, в нём Василиса узнала мать, но не ту, что знала. От неё веяло холодом.       Она сразу всё поняла, догадалась или знала, не важно. Именно мать заточила его чувства в иглу и спрятала на дубе. А он превратил её в лягушку на три года. Они оба наказали себя. Отец разрушил чары двух магов.       На земле у сапог Кощея лежала скорлупа, расколотый на две части хрустальный ларец, мёртвые заяц и утка. Он сжал иглу в ладони, и капли крови окропили землю. Он что-то шептал, Василиса видела, как шевелятся его губы, но не слышала слов. Игла вспыхнула бледным светом, и металл начал плавиться, скручиваясь в тонкий обруч.       Чувствовалось, как от него веет колдовской силой, той, что держится на страхе. Он продолжал шептать, небо резко потемнело, затягиваясь тучами. Река забурлила. Он разжал руку, и кольцо плюхнулось в воду.       — Надёжнее тебя нет! — сказал человек холодным, без эмоций голосом, превращаясь в худую, вытянутую фигуру. — Так будет лучше для всех.       Он отступил от края берега, и на глазах с каждым его шагом стало всё меняться. Деревья и кусты покрывались золотом. Птицы и звери замирали на месте, но его это уже не трогало.       Василиса резко вдохнула и снова увидела золотые деревья сада. Посмотрела на кольцо на своей руке: — Значит… Вот оно что, — прошептала она. — Любовь всему виной.       «Теперь всё сходилось: кольцо не просто украшение, не просто колдовская вещь — это ключ к тому, что Кощей хотел спрятать навсегда, но суть его превратилась в разрушительную. Сложно сопереживать, оценивать свои поступки, ничего не чувствуя. Все его поступки, наблюдения за ней можно списать на подсознательное желание, чтобы его спасли? Ну, а почему бы и нет?» — продолжала размышлять про себя попаданка.       Сад тихо шелестел. И что теперь ей делать с этой правдой? Василиса долго смотрела на кольцо, и чем дольше смотрела, тем яснее становилась мысль: нужно от него избавиться. — Но как? Но и хранить его тоже нельзя, — оглядваясь, тихо размышляла вслух, словно боясь, что её кто-то подслушает.       «Что же делать? Что же делать? Вернуть кольцу прежний вид, и всё вернётся на круги своя — круг замкнётся? — Василиса посмотрела на крону дуба, прищурившись и постукивая в задумчивости пальцами по подбородку. — Ну, как вариант, годится: превратить в иглу, потом в яйцо, потом в зайца и утку...» — Но, представив, как она пихает в зайца яйцо, а тот с выпученными глазами отбивается от неё, — рассмеялась. — Да и не кузнец она, и кажется ей, что силой тут не решить, а вот словом… — Она сняла кольцо и положила на ладонь.       — Игла, — приказала она в надежде на чудо, но чуда не произошло. Василиса нахмурилась. «Хм, а ведь если кольцо выковано из самой сути Кощея, значит, и разрушить его можно только там, где эта тайна слабее всего. Мордор! Ородруин!» — всплыло в голове, но тут же улыбнулась, отгоняя глупую мысль, — «Я же не Фродо, и я не в Средиземье, и вулкана, как назло, под рукой нет».       Перевела задумчивый взгляд на дуб и обратилась: — Ты показал мне, как оно родилось… — прошептала Василиса, прекрасно понимая, что будет услышана. — А значит, знаешь, где ему место.       Листья тихо зашуршали, но ответа не последовало. Глупо было рассчитывать, что всё с разу получится.       — Я не знаю, что делать. Помоги мне, дай подсказку, ну хоть одну зацепку, — девушка уткнулась головой в шершавую кору и закрыла глаза. — Я так устала и хочу домой, если бы ты знал.       Ветер прошёл сквозь крону, и по ветвям прокатилась мягкая дрожь. Один лист медленно отделился и, кружась, опустился ей на голову. Вместе с этим прикосновением пришло понимание: кольцо нельзя уничтожить, кольцо должно вернуться, вернуться к хозяину.       Василиса открыла глаза и подняла их с надеждой: — Вернуться? Вот просто взять и отдать? И тогда всё закончится, я смогу оказаться дома?       Она почувствовала, как внутри всё сжалось, то ли от предвкушения, то ли от страха, ведь она прекрасно понимала, что ничего просто так не бывает и за всё приходится платить.       — Хофяйка фем-то рафтвоена? — Анчутка материализовался словно из-под земли, заставив Василису вздрогнуть.       — Та-а-к, а фто эвто с дубом? Не повядочек!       — Я тебе не хозяйка! — резко ответила она от испуга, но, решив перевести внимание с дуба, обратилась более мягко: — Проводи меня в замок и ничего тут не трогай, мне так нравится.       — Как прикафите, — тот склонился.       По пути Василиса думала, как же ей передать кольцо побыстрее и что это как-то слишком просто, наверняка есть какой-то подвох.       — Слушай, Анчутка, а почему твой хозяин такой… — пощёлкала пальцами, ища слово, — мрачный, что ли?       — А, эфто! Эфто ефо суфность, — шепнул он. — Лафно, васскафу, эфо и так фсе внают. Быва у наф офна квасавифа, так она пофмеялафь над ефо фувствами, ну и фсё… — И замолчал, вроде как и так всё понятно. Василиса покивала, выслушивая, надеясь вызвать на большее откровение.       — Так может, она уже кого любила, вот и отказала.       — Фсё вавно ф ним так нефьзя, он офень ванимый.       — Ишь ты, ранимый. А воровать других можно? — Василиса остановилась от возмущения и упёрла руки в боки. — Между прочим, та красавица — моя мать.       — Фто, прафда? — Анчутка остановился и задрал голову. — И фто, прифла отомвстить?       — Ты в своём уме? Мне домой надо вернуться, а вы меня не выпускаете.       Анчутка почесал макушку, вытер кулаком нос, размазывая всё, что под носом, и задумался над чем-то:       — Лафно, ефть один фпособ, — тихо продолжил, озираясь по сторонам. — Нафо ефму кофьцо на павец наветь, то самое, фто у фебя, — ткнул пальцем на руку, — и пофевовать, и фсё, — развёл руками, мол, вот так просто, ничего не придумываю.       — Что-о-о? — про себя она ещё добавила «фу», но на лице всё прекрасно было написано, будто съела целый лимон одним махом. — Скажи, что ты это только что придумал, да?       — Ну-у-у, как хофешь, ховяин — бавин, как гововится, — колобок пожал плечами и покатился дальше.       — Да постой ты. А почему ты мне раньше об этом не говорил?       — Я не быв увевен, фто ковьцо то самое, — вздохнул он и кинул задумчивый взгляд назад. — Дуф потфержил.       — Да, а как же твои слова: до чего он коснётся, всё превращается в золото? Как же тогда я его целовать буду?       Анчутка хитро ухмыльнулся: — Внафит, вавиант с пофевуем мы вассматвиваем?       — А без поцелуя можно? Как я его буду… — Василиса опять скривилась и была перебита.       — Эфо не мои пвобфемы, я фе домой не хофу, мне и тут ховошо. И васскавал я тефе не по добвоте дуфевной, а из увафения к хофяину. Он ведь, внаефь, каким быв: золото, а не февовек, — а сейфяс… Эх… — колобок сгорбился, отвернулся и молча пошёл провожать.       Этой ночью Василиса долго не могла уснуть, всё думала. И мысли были неутешительными: либо в золото, либо в жабу, остальные варианты казались маловероятными. И стоит ли верить этому коротышке, соврёт и глазом не моргнёт, но домой вернуться уж очень хотелось. И никто её не спросил, хотелось ли ей этого всего или нет, просто сунули, и разбирайся. А ведь её всё устраивало: маленькая квартирка, любимая работа, вот думала ещё кота завести…       Сейчас это всё казалось кадрами из какой-то чужой жизни, всё как-то мелко, а тут сразу целый мир спасти, хоть и сказочный. Целовать скелет, обтянутый кожей, то ещё удовольствие. Девушку передёрнуло. С другой стороны, если сделать всё быстро: зашла, надела, чмокнула. Звучит достаточно просто, может, она сама себя накручивает.       Гарантий никто не даст, возможно даже, ничего и не получится. Уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Она решительно встала, накинула халат и крадучись вышла в коридор. Стены коридора казались выше, чем обычно, шаги звучали осторожно, будто сами боялись разбудить то, что спит слишком давно.       Дверь в спальню оказалась приоткрытой. Василиса едва толкнула её, ожидая скрип, но дверь мягко распахнулась, приглашая. Войдя, она ощутила могильный холод на лице. Комната — нет, скорее, склеп — была почти пустой, только в центре на помосте стоял высокий узкий гроб, вырезанный из чёрного мрамора. Ни свечей, ни окон, лишь слабое мертвенно-серое свечение, от которого всё выглядело нереальным.       «Да вы шутите, — пронеслось в голове Василисы, и она даже закатила глаза, настолько всё выглядело гротескно, даже абсурдно. — Он ведь даже не вампир. Да и их привязанность к гробам, — скорее, художественный приём, чем дань традициям. А тут «человек» сам ложится. Для чего, зачем? Вопросов больше, чем ответов, ну, может, фетиш такой, что ж, бывает», — метались бешеными белками мысли в голове не столько от страха, сколько от предстоящего.       Василиса подошла ближе. Кощей лежал неподвижно, словно восковая фигура. Лицо спокойное, если забыть, сколько в нём чужой вечности. Руки сложены на груди, пальцы тонкие, бескровные.       «Прям Граф Дракула вылитый, — подумала и перекрестилась на всякий случай. — Отец хоть лягушку целовал, а мне-то за что это?» — посмотрела она вверх, словно к кому-то обращаясь. А если она просто положит кольцо и уйдёт? Эх, лучше это был бы вулкан — кинул и забыл как страшный сон.       Кольцо на её пальце стало тяжёлым, словно знало: момент пришёл. Она снялся его.       — Эх, была не была, — она осторожно взяла ледяную руку. На мгновение показалось, что его пальцы дрогнули, но, возможно, это дрожали её собственные. Василиса быстро надела кольцо на указательный палец; Анчутка же не сказал, на какой, и тут же почувствовала лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Золото постепенно начало покрывать ногти. Она отдёрнула руки, стараясь больше ничего не касаться. Остался поцелуй, иначе ничего не получится.       «Увидь в нём живого», — слова Яги отчётливо прозвучали в голове, словно молотом по наковальне. Сердце отчаянно билось, торопя. Нагнувшись над гробом, постаралась дотянуться губами до щеки Кощея, но тело перевесило через край, и она рухнула прямо в гроб.       Лежать с покойником та ещё забава. Волосы Василисы встали дыбом, сердце упало в пятки и остановилось. Она даже забыла, зачем пришла, но, взглянув на руку, которая постепенно покрывалась золотом, очнулась и, не теряя ни минуты, склонилась и смачно поцеловала в тонкие синие губы.       По комнате прошёл звук, похожий на треск далёкого льда. Гроб под ней едва заметно завибрировал, а воздух разорвался на невидимые слои. Кощей резко вдохнул, его льдистые глаза распахнулись.       — Что ты натворила?! — заорал он, поднимаясь и пытаясь оттолкнуть от себя, но девушка мертвой хваткой вцепилась в него.       И в тот же миг мир пошёл трещинами. Вокруг них образовалось огромное зеркало, которое покрылось сеткой света, словно от удара молнии. Потолок растворялся в сером вихре, пол уходил из-под ног. Словно сама сказка больше не могла удерживать форму.       Василиса стала превращаться в золотую статую: — Что же я… — чувствуя, как всё вокруг сыплется буквально как песок сквозь пальцы. Она похолодела: — Что я наделала…       Шум нарастал, превращаясь в гул, похожий на зимнюю вьюгу. Свет ярко вспыхнул, боль пронзила сердце — и всё исчезло.