Часть 4

Саут-Сайд жил по своим законам. Кто-то ругался у бара, кто-то что-то продавал, кто-то просто выживал. Ника шла домой одна, в наушниках, когда услышала знакомый голос: — Эй, Милкович! Пацаны с соседней улицы, двое. Не друзья. Один из них — тот, кто пару раз подкатывал, пока Микки не пригрозил мордой в грязь. — Отвали, — бросила она, даже не сбавив шаг. — Да ладно тебе, детка, чего такая злая? Он шагнул ближе, схватил её за запястье. Рефлекторно — удар. Локтем. Прямо в рёбра. — Сука, — прошипел парень. Второй дернулся. И вдруг — голос, знакомый до дрожи: — Отпусти её. Йен. Стоял, руки в карманах, но глаза — ледяные. Парни переглянулись. — Это твоя баба, Галлагер? — Нет. — Йен улыбнулся коротко. — Но если не отпустишь — будет мой труп рядом с твоим. Несколько секунд — тишина. Потом — отступили. Йен подошёл ближе, глядя на неё. — Ты вообще нормальная? — Я справилась. — Тебя чуть не утащили в переулок! — Ну так ты вовремя, поздравляю. Он замолчал. В воздухе — пар от дыхания и злость, густая, как дым. — Почему ты всегда всё делаешь одна, Ника? — Потому что некому за меня делать. — Может, я бы— — Не надо. Не делай из меня проект для спасения. Она хотела уйти, но он поймал её за руку. — Я не спасаю. Просто не хочу смотреть, как ты исчезаешь. Она резко повернулась. — Почему тебе вообще не всё равно?! — Потому что я, чёрт возьми, не могу не смотреть на тебя! И — тишина. Холод, хриплое дыхание, шаг ближе. Она подняла глаза — зелёные, блестящие, и сказала шёпотом: — Ты идиот, Галлагер. — Знаю. И они поцеловались. Не нежно — грубо, врезаясь друг в друга, как в стену. Губы, вкус сигарет, боль от слишком сильного движения. Где-то рядом лаяла собака, но им было плевать. Это длилось секунды, но будто вечность. Потом она оттолкнула его, запыхавшаяся, растерянная. — Этого не было. Понял? — Конечно. — Клянусь, если кому скажешь — я тебе нос сломаю. — Угу. Только, может, потом повторим, а? Она зло глянула, но не смогла не усмехнуться. — Мечтай. И ушла. А Йен остался стоять под фонарём, с разбитой губой и тем самым дурацким ощущением — будто ему только что выбили воздух из груди. На следующий день она его избегала. В коридоре — поворачивала в другую сторону. На уроках — делала вид, что пишет, хотя просто рисовала чёрные линии. Менди что-то подозревала. — Вы опять ссорились? — Нет. — Тогда почему ты ведёшь себя, как будто хочешь его убить? — Потому что, может, хочу. Йен же делал вид, что всё по-старому. Подкалывал, шутил, флиртовал с другими. Только взгляд иногда выдавал — чуть дольше, чуть мягче. После школы она сидела на крыше гаража, где обычно курила. Йен поднялся без предупреждения, привычно ловко. — Я же сказала, отвали. — А я не умею слушаться. Пауза. Снег начал идти — редкий, первый. Он сел рядом. — Это всё ещё “не было”? — спросил он тихо. — Это всё ещё ошибка. — Не уверен. — Тебе должно быть всё равно. — Уже поздно. Она выдохнула, глядя в небо. — Йен… у меня всё плохо, ясно? Я — Милкович. У нас всё всегда плохо. — У меня — тоже не сказка. — Тогда почему ты… — Потому что, может, в этой помойке хоть кто-то должен кого-то чувствовать. Она замолчала. И впервые не знала, что сказать. Следующий день был кошмаром. Йен на уроке сидел за другой партой — специально. Она чувствовала это, но молчала. На перемене одна девчонка — Хизер — присела к Йену. Смеялась, что-то писала у него в тетради. Ника видела краем глаза. Сердце будто скрутило. Менди заметила. — О, нет, — протянула она. — Ты ревнуешь. — С чего ты взяла? — Ты сжимаешь карандаш так, будто собираешься убить кого-то. Ника встала, забрала вещи и вышла. Йен догнал её у раздевалки. — Эй. — Что? — Ты на меня злишься? — С чего бы? Делай, что хочешь. — Я просто разговаривал с ней. — Меня это не касается. Он усмехнулся. — Правда? Тогда почему ты вот так дрожишь, Милкович? — От холода, идиот. Он шагнул ближе, глядя прямо в глаза. — Холод тут ни при чём. Пауза. Она отвела взгляд, прошипела: — Прекрати. — Что именно? — Всё это. Йен выдохнул, будто сдаваясь: — Ладно. Но если думаешь, что я забуду — не выйдет. Он ушёл. А она стояла, прижавшись спиной к стене, и думала, что впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно — не от боли, не от отца, а от того, что чувствует.