Глава 17: «ПЕРЕД ЛИЦОМ БЕЗДНЫ»

      Дрожь в руках не утихала даже спустя час после того сеанса. Гермиона чувствовала себя так, будто провела ночь в ледяной воде, а потом её вытащили и заставили бежать марафон. Она нарушила всё, что только можно. Она вторглась в самое святое — в сновидение своего пациента. И вместо того чтобы чувствовать ужас или раскаяние, она ощущала лишь странное, выстраданное опустошение и ту самую искру, которая теплилась в глубине — он услышал её. Он услышал.       Но одной её уверенности было мало. Ей нужен был взгляд со стороны. Не сочувствующий взгляд друга, а холодная, профессиональная оценка. Она нуждалась в супервизии.       Доктор Элоиз Прентисс, её наставник и глава отделения ментальной магии, была женщиной лет шестидесяти с лицом, испещрённым морщинами, каждая из которых, казалось, хранила историю чьей-то сломанной судьбы. Её кабинет был аскетичным: никаких личных вещей, только книги, схемы мозга и портрет её учителя, знаменитого магопсихолога, который смотрел на посетителей с умным, усталым лицом.       Гермиона села, сжимая в руках блокнот с записями, и начала рассказывать. Всё. Свои гипотезы о символах. Письмо Нарциссы. Отчаянную попытку войти в его сон. Она говорила, срываясь, пытаясь оправдать каждый свой нестандартный шаг, каждое нарушение протокола.       Прентисс слушала молча, не перебивая. Когда Гермиона закончила, в кабинете повисла тяжёлая тишина.       — Вы понимаете, Грейнджер, — наконец заговорила Прентисс, и её голос был ровным, без осуждения, но и без одобрения, — что то, что вы сделали, является грубейшим нарушением этики? Что вас могли бы уволить и лишить лицензии за один только этот поступок?       — Я понимаю, — прошептала Гермиона, опуская голову.       — Но это не самое главное, — продолжила Прентисс. — Самое главное — это цена, которую вы платите. Я вижу это по вам. Вы больше не его врач. Вы стали частью его болезни. Вы впустили его демонов в себя. И теперь вы пытаетесь бороться с ними не только в нём, но и в себе. Это путь к профессиональному выгоранию. Или к чему-то худшему.       — Но я... я чувствую, что мы на правильном пути! — вырвалось у Гермионы, и она подняла на наставницу умоляющий взгляд. — Он откликнулся! Впервые за все эти годы кто-то дошёл до него!       — И что вы будете делать дальше? — спокойно спросила Прентисс. — Будете каждую ночь бродить по его кошмарам? Станете его личным экзорцистом? А где вы сами в этой истории, Гермиона? Где та блестящая целительница, которая могла бы помогать десяткам других пациентов?       Гермиона не нашла, что ответить. Она чувствовала правду этих слов. Она увязла. Зашла слишком далеко.       В этот момент в кабинет постучали. Вошёл Хэстингс, и по его лицу она сразу поняла — что-то случилось.       — Извините, что прерываю, — он кивнул Прентисс и перевёл взгляд на Гермиону. — Грейнджер, в моем кабинете миссис Малфой. Со своим адвокатом.       Лёд пробежал по спине Гермионы.       — И?       — Она подписывает бумаги о переводе сына, — Хэстингс сделал паузу, давая ей понять. — В частную лечебницу «Ла Флёр» под Парижем. Для... неизлечимых пациентов. Она считает, что дальнейшие попытки лечения... бессмысленны. И слишком мучительны для него.       Мир поплыл перед глазами. Гермиона вскочила.       — Что?! Нет! Она не может! Он не неизлечим!       — С юридической точки зрения — может, — холодно констатировал Хэстингс. — Он совершеннолетний, но признан недееспособным. Она — его опекун. Она имеет право решать.       — Но мы добились прогресса! — голос Гермионы сорвался на крик. — Сегодня... сегодня он...       Она не могла рассказать о своём вторжении. Это бы её уничтожило.       — Прогресс, который видите только вы, Грейнджер, — мягко, но твёрдо сказала Прентисс. — В официальных отчётах — рецидив и коматозное состояние. У миссис Малфой есть все основания.       — Это его мать! — выпалила Гермиона, обращаясь к ней. — Как она может просто... сдаться? Запереть его в ещё одной клетке, чтобы забыть?       — Возможно, именно потому, что она его мать, — вздохнула Прентисс. — Она видит его страдания каждый день. И не выдерживает. Не каждый способен на такую... одержимость, как вы.       Гермиона не слушала. Она выбежала из кабинета, не помня себя. Она мчалась по коридорам, не видя ничего перед собой, и ворвалась в приёмную Хэстингса, где Нарцисса Малфой, безупречная и бледная, заканчивала подписывать бумаги.       — Остановитесь! — прозвучало в гробовой тишине приёмной.       Нарцисса медленно подняла на неё взгляд. В её глазах не было ни злобы, ни высокомерия. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.       — Мисс Грейнджер, — её голос был тихим и безжизненным. — Не усложняйте.       — Вы не можете этого сделать, — говорила Гермиона, задыхаясь. — Вы не можете отнять у него последний шанс. Я... я близка. Я чувствую это.       — К чему? — спросила Нарцисса, и в её вопросе прозвучала настоящая, не притворная боль. — К тому, чтобы он снова стал тем, кем был? Он никогда им не будет. Или к тому, чтобы он проснулся и осознал, в каком аду он живёт все эти годы? Вы называете это милосердием?       — Я называю это правом! — в голосе Гермионы зазвенели слёзы. — Правом бороться! Правом на ошибку! Правом... просто попробовать! Вы хотите похоронить его заживо в роскошной могиле во Франции, чтобы вам не было так больно на это смотреть!       Нарцисса вздрогнула, словно её ударили. Её пальцы сжали перо так, что костяшки побелели.       — Вы не имеете права... — начала она, но голос её дрогнул.       — Я имею право как его врач! — крикнула Гермиона. — И как человек, который... который верит в него! Дайте мне время. Ещё немного. Месяц. Неделю. Что угодно!       Они стояли друг напротив друга — молодая, растрёпанная, плачущая целительница и аристократка, державшаяся из последних сил. Адвокат смотрел на них с нескрываемым смущением.       — Месяц, — неожиданно тихо сказала Нарцисса. Она отодвинула бумаги. — У вас есть месяц, мисс Грейнджер. Если за месяц не будет... явного, неоспоримого прогресса... — она не стала договаривать. Всем было понятно.       Не говоря больше ни слова, она развернулась и вышла, оставив за собой запах дорогих духов и тяжёлое молчание.       Гермиона стояла, опираясь о стол, и пыталась отдышаться. Месяц. Всего месяц.       

***

      Её квартира находилась не в магическом, а в самом обычном лондонском районе. Она купила её после разрыва с Роном, выбрав намеренно — чтобы никто не нашёл, чтобы ничто не напоминало. Это была одна из тех типичных квартир в викторианском доме: высокие потолки, скрипучие паркетные полы, камин, который не растапливали годами.       Но в отличие от уютного хаоса дома Уизли, здесь царил почти стерильный порядок. Книги были расставлены по алфавиту и темам, на полках — ни единой пылинки. На кухне — минимум посуды, всё вымыто и убрано. В гостиной — диван, кресло, лампа и ничего лишнего. Ни фотографий, ни безделушек, ни следов чьей-либо жизни, кроме её собственной. Это было не жилище, а убежище. Место, где можно было спрятаться от мира, разложить по полочкам не только вещи, но и мысли.       Сегодня этот порядок казался ей враждебным. Он подчёркивал её одиночество.       Она не включала свет, прошла в спальню и упала на кровать, не раздеваясь. И тогда её накрыло. Всё, что она сдерживала — страх, ярость, отчаяние, усталость, — вырвалось наружу одним сплошным, надрывным рыданием. Она плакала так, как не плакала годами. С тех пор, как умерла мама Колина Криви и сказала ей: «Вы сделали всё, что могли». Она плакала о Драко, которого могли у неё забрать. О его кошмарах, которые стали и её кошмарами. О Роне, который её ненавидел. О Гарри, который её не понимал. О своей собственной, безнадёжной одержимости, которая, по словам Прентисс, вела её ко дну.       Она провалилась в сон, истощённая слезами, прямо в одежде, на поверхности одеяла.       И ей приснился сон.       Она снова была в палате №9, но не в той, что в Св. Мунго. Она была в светлой, солнечной комнате, и Драко лежал не на больничной койке, а на обычной кровати. Он спал, и его лицо было спокойным, без следов ужаса или боли. Просто спящий человек.       Она подошла к кровати и посмотрела на него. На его светлые ресницы, на ясный лоб, на губы, которые в бодрствовании всегда были поджаты в усмешку или гримасу боли. И в её сне не было ни сомнений, ни страха, ни профессиональной дистанции. Была только тихая, щемящая нежность и понимание того, через что он прошёл. И того, что он всё ещё здесь.       Она наклонилась и коснулась его губ своими. Это был не страстный поцелуй, а нечто вроде печати. Тихое, тёплое прикосновение, обещание. Как в сказке, которую ей читала мама, о спящей красавице.       И он проснулся.       Не резко, не в испуге. Он медленно открыл глаза. Серые, ясные, без намёка на безумие. Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни удивления, ни вопроса. Было лишь... узнавание. Глубокое, безмолвное узнавание, словно он ждал этого всю свою жизнь.       Он не сказал ни слова. Просто поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми.       Гермиона открыла глаза. Утро пробивалось сквозь щели в шторах. Она лежала на спине, и по её лицу текли слёзы, но на этот раз — не от отчаяния. От чего-то другого. От того странного, невозможного чувства, что осталось от сна.       Она встала, подошла к окну и распахнула шторы. Лондон просыпался, серый и обыденный. Месяц. Всего месяц.       Но теперь у неё была не просто цель. У неё было видение. И оно было куда лучше и триумфальнее любой профессиональной победы. Потому что это было личное. Слишком личное.