Глава 19: «ЦЕНА ВХОДА»

      Последующие дни стали для Гермионы сплошным упражнением в лицемерии и саморазрушении. Её жизнь разделилась на три параллельных реальности.              Реальность первая: официальная. Она вела безупречные отчёты. Для Руквуда: *«Пациент Р-1. Состояние стабильное, без изменений. Реакция на внешние стимулы отсутствует. Рекомендовано продолжить наблюдение.»* Для Драко: *«Пациент М-9. Периоды поверхностного сна чередуются с фазами кататонии. Попытки вербального контакта результата не приносят. Эмоциональный фон подавленный.»* Сухие, безжизненные строчки, за которыми скрывалась адская работа.              Реальность вторая: теневая. Каждую ночь, когда больница затихала, она пробиралась в палату Руквуда. Её сеансы «Онейромантии Принуждения» стали более изощрёнными. Она училась не просто создавать угрозы, а выстраивать целые сценарии. Лабиринты, из которых нужно было найти выход. Зеркала, показывающие искажённые версии его прошлого. Она была режиссёром в театре одного актера, который даже не знал, что играет.              Она научилась чувствовать малейшие вибрации в его ментальной блокировке. Как инженер, постукивающий по корпусу машины, она определяла слабые места, прохудившиеся части материи, где защита была тоньше. Она не ломала её — она картографировала. И с каждым сеансом она понимала структуру заклятья всё лучше. Оно было гениальным и пугающим. Оно не просто блокировало память — оно создавало иллюзию, что блокируемого содержимого никогда и не существовало. Сознание Руквуда не боролось с цензурой, потому что не подозревало о её существовании. Оно было совершенной тюрьмой без решёток, где узник считал себя свободным в пределах своей камеры.              Реальность третья: личная. Она приходила к Драко днём, после своих ночных упражнений в чёрной магии, и садилась рядом. Она принесла из дома свою детскую книгу — потрёпанный сборник сказок Беатрис Поттер. Та самая, что её мама читала ей перед сном, когда мир был простым и безопасным.              Она читала ему о Кролике Питере, который не слушался маму и чуть не попал в суп к миссис Макгрегор. О бельчонке по имени Орешкин, который потерял свой хвост. Её голос, обычно чёткий и быстрый, сейчас был тихим и монотонным, убаюкивающим.       И вот, читая о незадачливом кролике, она поймала себя на мысли, которая заставила её замолкнуть на полуслове.              А если бы всё было наоборот?              Если бы не его отец, а её родители оказались Пожирателями? Если бы её, Гермиону, с детства готовили служить Тёмному Лорду? Ломали, перекраивали, внушали, что её ценность — только в её магии и в её преданности? А потом, когда всё рухнуло, её же отец, чтобы спасти семью от суда, выжег ей мозг заклятьем, превратив в полусумасшедшую зомби с красивым лицом?       И если бы тогда, в палату Св. Мунго, вошёл он — Драко Малфой, надменный, целый, невредимый, с отвращением в глазах ко всему, что она собой представляет. Стал бы он сидеть с ней часами? Читать ей детские сказки? Сражаться с демонами в её голове? Или, как все, махнул бы рукой, сказав: «Грязнокровка получила по заслугам»?       Она посмотрела на его спящее лицо, на тёмные круги под глазами, на исцарапанные пальцы. И с ужасом поняла, что знает ответ. Нет. Не стал бы. Он прошёл бы мимо. Потому что его так научили. Потому что её боль не была бы его болью.       И в этом осознании не было ненависти к нему. Была лишь бесконечная, всепоглощающая печаль. Печаль о нём, о себе, обо всех них, сломленных системой, в которой они родились. Он был продуктом своей среды так же, как она — своей. И только чудовищная ирония судьбы свела их здесь, в этой палате, где палач стал жертвой, а жертва — его единственным защитником.       Она не могла его ненавидеть. Она могла только жалеть. И в этой жалости, смешанной с каким-то искажённым чувством ответственности, рождалось нечто новое, чему у неё не было имени.       

***

      Цена её ночных упражнений начала проявляться. Её тошнило по утрам. Не от нервов, а физически, содрогаясь над раковиной. Её сны, всегда редкие и логичные, теперь стали тревожными.       Она видела себя бродящей по серым, бесконечным коридорам, как в разуме Руквуда. Иногда из-за угла на неё смотрели глаза — не нарисованные, а живые, полные ужаса. Глаза Драко. Иногда она слышала скрежет шестерёнок и тиканье часов, хотя в её квартире не было ни тех, ни других.       Однажды ночью ей приснилось, что она сидит в палате Драко, а он не спит. Он смотрит на неё, и его глаза абсолютно ясны.       «Ты пахнешь страхом, Грейнджер,» — говорит он своим старым, язвительным голосом. «И чужими кошмарами. Что ты делаешь по ночам? В чью душу лазишь, как вор?»       Она просыпалась в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго не могла понять, где она. Граница между её сознанием и теми чужими мирами, в которые она вторгалась, начинала размываться.       Она смотрела на себя в зеркало и видела осунувшееся лицо с лихорадочным блеском в глазах. Она шла на работу, и её преследовало ощущение, что за ней наблюдают. Хэстингс как-то раз спросил, не больна ли она. Прентисс смотрела на неё с безмолвным, всё понимающим укором.       Она была на грани. Она знала это. Но отступить означало потерять его. А потерять его... она не могла даже помыслить об этом. Это было бы равносильно предательству. Не только его, но и самой себя, той части, которая поверила в возможность его спасения.       Однажды, после особенно изматывающего сеанса с Руквудом, где она пыталась выстроить сложную логическую ловушку, чтобы обмануть его защиту, её вырвало прямо в раковину в его же палате. Она стояла, опершись о холодный фарфор, и рыдала от бессилия и отвращения к себе.       Она подошла к его кровати. Он лежал, как всегда. Ничего не зная. Ничего не чувствуя.       — Я ненавижу себя за то, что я с тобой делаю, — прошептала она, вытирая слёзы. — Но ты... ты мой билет к нему. Ты — карта, без которой я заблужусь в его аду и не смогу вывести его обратно. Прости. О, боги, прости меня.       Она говорила это в пустоту, но ей казалось, что где-то в самых глубинах его выжженного сознания что-то дрогнуло. Может, это была её проекция. А может — эхо её собственной, разрывающейся на части души.       Она вышла из его палаты и, почти не помня как, оказалась у кровати Драко. Она села на пол, обхватила колени руками и прижалась лбом к холодному металлу кровати.       — Я скоро приду за тобой, — прошептала она в тишину, обращаясь к нему. — Я почти готова. Держись. Просто... держись.       Она не знала, слышит ли он её. Но ей нужно было верить, что да. Потому что если нет, то всё, что она делала — весь этот ужас, вся эта грязь, вся эта цена — не имело никакого смысла. И тогда ей оставалось только сойти с ума по-настоящему, окончательно и бесповоротно.