Глава 30: «ПРОЗРАЧНОСТЬ»

      

ЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК. ДЕНЬ 60 В МЭНОРЕ.

      После вчерашней бури наступила странная, хрустальная ясность. Как будто ураган вымел из воздуха всю пыль и ложь, оставив только голые, неприкрытые факты. Он спит сейчас, и его лицо, даже во сне, кажется другим. Меньше напряжения. Больше... мира. Не счастья, нет. Но прекращения войны.       Я сижу у него в комнате и пишу это. Его сломанные пальцы перевязаны. Моя душа... моя душа ободранная, как его костяшки. Но тоже в бинтах.       Мы достигли дна. И обнаружили, что оно твёрдое. И на него можно встать.              Он проснулся ближе к вечеру. Его глаза были ясными, но глубоко уставшими. Он увидел её, сидящую в кресле, и не удивился. Просто кивнул.       Они молча позавтракали — если приём пищи в пять вечера можно назвать завтраком. Потом перешли в библиотеку. Он сел в своё кресло, она — в своё. Между ними стоял низкий столик. Никаких карт. Никаких намёков. Только они и тишина, которая была уже не пугающей, а ожидающей.       Он заговорил первым. Его голос был тихим, но твёрдым.       — Я помню... тот день. Когда отец применил заклятье.       Гермиона не шелохнулась, давая ему говорить.       — Я не сопротивлялся. Потому что боялся его больше, чем боли. Боль... она была знакома. А вот та пустота, что была в его глазах... — он сделал паузу, глотая ком в горле.       — Я думал, он убьёт меня. И я... я был готов на это. Лишь бы это прекратилось. Но он сделал нечто худшее.       Он посмотрел на свои перебинтованные пальцы.       — А потом... потом начался кошмар. Но самый страшный кошмар был не в том, что я видел. А в том, что иногда... проскальзывали проблески. Ясности. И я понимал, что это ненормально. Что я схожу с ума. И не мог ничего поделать. Это как... быть заживо погребённым и иногда, на секунду, просыпаться и понимать, что ты в гробу. А потом снова проваливаться в бред. С каждым разом надежда, что это просветление — настоящее, угасала.       Он говорил ровно, без истерик. Просто констатируя факты. И в этой отстранённости была такая бездна отчаяния, что Гермионе хотелось плакать.       — Ты не сходил с ума, — тихо сказала она. — Ты был отравлен. Ты боролся. Все эти годы.       — Боролся? — он горько усмехнулся. — Я позволил этому случиться. Я был трусом. В Хогвартсе. На войне. И в том кабинете с отцом.       — Ты был ребёнком, Драко. Его жертвой. Как и многие другие.       — Но я стал и палачом, — его голос дрогнул. — Я стоял и смотрел, как... — он не смог договорить, закрыв глаза. — Я видел их лица. И теперь они приходят ко мне во сне. И я не знаю, где память, а где... «Химера» их дорисовывает. Но вина... вина настоящая.       Он открыл глаза и посмотрел на неё.       — Как ты можешь сидеть здесь? Со мной? После всего, что я... чем я был?       Это был главный вопрос. Тот, что висел в воздухе с самого первого дня.       Гермиона откинулась на спинку кресла. Её очередь была говорить правду.       — Потому что я тоже не идеальна. Потому что после войны... я была пустой. Я вернула родителей, но они стали другими людьми. Я закончила Хогвартс по инерции. Мои друзья... они пытались жить дальше. Создавать семьи. А я... я не могла. Я видела слишком много сломанных людей. И я подумала... если я смогу починить хотя бы одного... может быть я смогу починить и что-то в себе.       Она никогда никому этого не говорила. Даже себе не признавалась в такой откровенности.       — Я пришла в Св. Мунго не только из альтруизма. Я пришла туда, потому что это было единственное место, где боль имела смысл. Её можно было классифицировать, изучать, лечить. Это был способ убежать от своей собственной. А потом... потом появился ты. Самый сложный случай. И я увидела в тебе вызов. А потом... — она замолчала, подбирая слова. — Потом я увидела человека. Не монстра. Не символ. А человека, который боится, который страдает, который, даже в своём безумии, способен на... благодарность. На защиту. Ты стал для меня не просто работой. Ты стал... моей реальностью. Единственной, которая имеет значение.       Они сидели в тишине, и её слова висели между ними, такие же голые и настоящие, как его признания.       — Это неправильно, — наконец сказал он. — То, что я чувствую. Благодарность. И не только. Это... неправильно.       — Почему? — спросила она.       — Потому что я не заслужил этого. Потому что ты... ты заслуживаешь чего-то целого. Нормального. А я... — он показал на себя, на свои шрамы, видимые и невидимые. — Я руина.       — Мы все руины, Драко, — сказала она мягко. — Просто некоторые лучше скрывают трещины под штукатуркой. А наши... наши на виду.       Он не ответил. Но в его взгляде было не отрицание, а медленное, трудное осмысление.              

ЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК. ПОЗДНЕЕ ВЕЧЕРОМ.

      Мы говорили. По-настоящему. Без масок, без профессиональных дистанций. Он сказал, что чувствует ко мне нечто «неправильное». А я сказала, что он стал моей «реальностью».       Что это, как не любовь? Странная, уродливая, выросшая на пепелище, но любовь.       Я не могу говорить об этом ни с кем здесь. Нарцисса увидит в этом угрозу. Прентисс — патологию. Но мне нужно выговориться. Нужен кто-то... с другой стороны.              На следующий день она послала Джинни короткое, но настойчивое письмо. «Мне нужно тебя увидеть. Только ты. Без Гарри и Рона. Это важно».       Ответ пришёл быстро. «Ладно. Завтра. «Кабанья голова». Полдень».       

***

      «Кабанья голова» пахла, как всегда, пивом, дымом и временем. Джинни сидела в угловой кабинке, отпивая из кружки сливочного пива. Она выглядела настороженной.       — Ну, — начала она, когда Гермиона села напротив. — Я здесь. Выглядишь... лучше, чем в последний раз. Не такая... измождённая.       — Спасибо, — Гермиона заказала чай. Её руки слегка дрожали. — Как дела дома?       — Не пытайся вести светскую беседу, Гермиона. Ты не для этого меня позвала. В чём дело? Он... Малфой? С ним всё в порядке?       Гермиона глубоко вздохнула. Сказать это вслух было страшнее, чем войти в его кошмар.       — С ним... есть прогресс. Значительный. Он... он говорит. Обычными словами.       Джинни удивлённо подняла бровь.       — Поздравляю. Значит, твои... методы... сработали. Так в чём проблема?       — Проблема в том, — Гермиона впилась взглядом в свою чашку, — что я не знаю, где заканчивается моя работа и начинается... нечто другое.       Она подняла на Джинни взгляд.       — Я думаю... я чувствую к нему не просто профессиональную привязанность, Джинни.       В баре повисла тишина. Джинни медленно поставила кружку на стол.       — Повтори, — сказала она тихо.       — Я чувствую к нему что-то. Что-то личное. Очень личное.       Джинни смотрела на неё с таким выражением, будто та только что призналась, что решила стать Пожирателем.       — Ты... ты влюбилась в Драко Малфоя? — её голос был шепотом, полным неверия и растущего ужаса.       — Я не знаю, как это назвать! — в голосе Гермионы прозвучала отчаянная мольба о понимании. — Это не похоже на то, что было с Роном. Это... сложнее. Глубже. Он... он видит меня. Насквозь. И я вижу его. Со всеми его демонами. И я... я принимаю их. Так же, как он принимает мои.       — Твои демоны? — Джинни фыркнула. — У тебя нет демонов, Гермиона! У тебя есть... было... немного навязчивых идей! Но это не то же самое, что быть на стороне Тёмного Лорда!       — Он не был на его стороне по убеждению! Его сломали, Джинни! С детства! Его отец... — она замолчала, понимая, что не может раскрыть все детали.       — О, конечно, — ярость в голосе Джинни стала ледяной. — Бедный, несчастный Драко. Всегда жертва. А Фред? Он что, был «сломан»? Он выбрал свою смерть?       Имя Фреда повисло между ними, как стена. Гермиона почувствовала, как слёзы подступают к глазам.       — Я не оправдываю его! Я знаю, что он сделал. И он знает. И он живёт с этим. Но он платит за это каждый день своей болью. Разве этого недостаточно? Разве мы не должны... прощать?       — ПРОЩАТЬ? — Джинни вскочила, её лицо исказилось от гнева. — Ты говоришь мне о прощении? После всего, что его семья сделала с моей? После того, что ОН сделал? Он пытался убить Дамблдора! Он впустил Пожирателей в Хогвартс!       — Его заставили! — крикнула в ответ Гермиона, тоже вставая. — Он был ребёнком, которого шантажировали убийством его родителей!       — НЕ ОПРАВДЫВАЙ ЕГО! — рявкнула Джинни. Люди в баре обернулись. — Я не могу в это поверить. Ты... ты предала нас. Ты предала память Фреда. Ты предала всё, за что мы сражались.       Она отступила на шаг, её взгляд был полон ненависти и отвращения.       — Не ищи меня больше, Гермиона. И не приходи к нам. Потому что я не знаю, кто ты теперь. Но ты не моя подруга.       Она развернулась и вышла из бара, хлопнув дверью.       Гермиона стояла посреди зала, дрожа, пока люди пялились на неё. Она чувствовала себя так, будто Джинни вырвала у неё кусок сердца и растоптала его на полу.       Она была одна. По-настоящему одна. С одной стороны — мир, который её осуждал. С другой — разрушенный человек, который стал её единственным пристанищем.       И сделав свой выбор, она теперь понимала его цену. Она потеряла друзей. Возможно, потеряла и свою старую жизнь. Но что-то внутри неё, что-то твёрдое и неизменное, говорило, что иного пути у неё нет. Она не могла отвернуться от него. Даже ради всего остального мира.       Она заплатила за чай и вышла на улицу. Солнце светило слишком ярко. Она пошла обратно к Мэнору. К нему. К их общей, хрупкой, неправильной и единственно возможной реальности.