Глава 31: «НАСЛЕДСТВО И ОТКАЗ»

      

ЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК. ДЕНЬ 78 В МЭНОРЕ.

      Прогресс больше не похож на отдельные вспышки. Это ровный, тусклый свет, как огарка свечи. Он говорит. Иногда возвращается к метафорам, но уже не как к единственному языку, а как к поэтическому приёму. Он может сказать: «Сегодня в саду пахнет дождём и прощением», и я понимаю, что он просто имеет в виду, что ему спокойно.       Мы читаем. Иногда вслух. Иногда просто сидим рядом, каждый со своей книгой. Тишина между нами больше не ранит. Она... обитаема.       Но за стенами нашего крыла существует другой мир. Мир с его правилами, долгом и наследием. И сегодня этот мир постучался в нашу дверь.              Нарцисса вошла в библиотеку с той же бесшумной грацией, что и всегда. Но сегодня в её осанке была не просто аристократическая выдержка, а лёгкая, едва уловимая трещина. Как у редкой фарфоровой вазы, которую слишком долго везли по неровной дороге. Пусть и в дорогом автомобиле с охраной.       — Мисс Грейнджер, — начала она, садясь в кресло без приглашения. — Мы должны обсудить вопрос, который я слишком долго откладывала. Вопрос наследства.       Гермиона отложила книгу. Она ожидала этого разговора.       — Его состояние?       — Не только. Деньги, ценности — это управляется доверенными лицами. Пока он... недееспособен, я, как опекун, распоряжаюсь всем. Но есть нюансы. Налоги, содержание поместий, взносы в различные... общества. Всё это требует подписей. Его подписей. — Она сделала паузу. — Юристы начинают проявлять беспокойство. Длительная «болезнь» без чёткого прогноза... это порождает слухи. А слухи, в свою очередь, — попытки оспорить завещания, предъявить старые долги. Древо Малфоев ещё живо, но его корни гниют без присмотра.       — Вы хотите, чтобы он подписывал бумаги? — уточнила Гермиона. — Сейчас?       — Я хочу понять, способен ли он на это в принципе. Хотя бы формально. Поставить крестик в нужном месте. — В её глазах мелькнуло что-то тяжёлое. — Есть... определённые фонды. Вложения. Которые требуют личного присутствия наследника для продления договоров. В противном случае... всё уходит в Министерский фонд восстановления. А эти люди... они с удовольствием приберут к рукам всё, что осталось от нас.       В её словах не было жадности. Был холодный, циничный расчёт выживания. Она была последним форпостом империи, которая рушилась, и она пыталась спасти хоть что-то из-под обломков.       — Я поговорю с ним, — осторожно сказала Гермиона. — Но не даю гарантий.       — Я понимаю. — Нарцисса не двигалась, её взгляд был прикован к пылающему в камине огню. — Вы знаете, мисс Грейнджер, раньше... у меня была семья. Не идеальная. Далеко не идеальная. Но она была. Муж. Пусть и чудовище, но моё чудовище. Сестра... мы были так близки в детстве. А потом... — она махнула рукой. — Потом всё рассыпалось. Люциус мёртв. Андромеда... она предпочла забыть, что у неё есть сестра. А мой сын... — её голос дрогнул, и она на мгновение закрыла глаза. — Мой сын, кажется, теперь принадлежит вам. А не мне. И уж тем более не самому себе.       Это была не ревность. Это была констатация горького факта.       — Он не принадлежит мне, миссис Малфой, — тихо сказала Гермиона. — Он... он доверяет мне. Это другое.       — Разве? — Нарцисса посмотрела на неё, и в её глазах была бездна одиночества, которую не могли заполнить никакие богатства. — Вы забрали его у меня. Не силой. Нет. Вы сделали нечто худшее. Вы дали ему то, чего я не могла дать. Понимание. И теперь, когда он смотрит на вас... я вижу в его глазах того мальчика, которого я пыталась защитить все эти годы. Того, кто прятался за маской высокомерия. И я... я ему для этого больше не нужна.       Она поднялась. Её фигура снова была безупречно прямой.       — Поговорите с ним о бумагах. Если сможет — хорошо. Если нет... что ж. Я пережила падение Тёмного Лорда. Переживу и банкротство.       Она вышла, оставив Гермиону наедине с гнетущим осознанием. Нарцисса любила сына. Но её любовь была пронизана ядом системы, в которой она выросла. Она могла бороться за его состояние, но не могла достучаться до его души. И это разбивало её.       

***

      Гермиона подняла тему наследства за ужином. Они ели в небольшой столовой, которую он сам выбрал и обставил скромным, но изящным буфетом и круглым столом.       — Драко, твоя мать... она спрашивала о некоторых юридических вопросах. О твоём состоянии.       Он отложил ложку. Его лицо стало напряжённым.       — Деньги? — его голос был ровным, но в нём послышался лёгкий металлический отзвук старой неприязни.       — Отчасти. Есть бумаги, которые требуют твоей подписи. Чтобы всё... продолжало работать.       Он смотрел в тарелку, его пальцы сжимали салфетку.       — Я не хочу их подписывать.       — Почему?       — Потому что это... всё это... кровь. Каждый галлеон. Каждая драгоценность. Всё это куплено страданием других. Нашей жестокостью. — Он поднял на неё взгляд. — Я не хочу быть частью этого. Никогда больше.       — Но это... это и есть твоя жизнь, Драко. Твоё наследие.       — Наследие? — он горько усмехнулся. — Наследие — это «Химера» в моей голове. Наследие — это шрамы на моей душе. А эти деньги... это просто прах. Я не хочу их. Пусть мать распоряжается. Или... отдай их. Всем, кому мы когда-то навредили.       Он говорил с такой искренней, выстраданной яростью, что Гермиона поняла — это не бред. Это решение. Окончательное.       — Ты понимаешь, что это значит? Ты станешь... никем. Без имени, без состояния.       — Я и так никто, Гермиона. С тех пор, как отец заглянул мне в душу и не нашёл там ничего ценного. — Его голос дрогнул. — Может, с чистого листа... с нуля... я смогу построить что-то своё. Что-то, что не будет пахнуть кровью.       Он посмотрел на неё, и в его глазах была мольба.       — Скажи ей. Скажи, что я отказываюсь. От всего.       

***

      Она передала его решение Нарциссе. Та выслушала молча, её лицо было каменной маской. Потом она просто кивнула и вышла. Гермиона не знала, что та решила делать — подделывать подписи, искать лазейки или смириться. Это уже не имело значения.       Вечером они снова были в библиотеке. Но сегодня тишина между ними была иной. Напряжённой. Полной невысказанного. Он отказался от своего прошлого. От всего, что делало его Драко Малфоем в глазах мира. И теперь между ними остались только они сами. Голые. Беззащитные.       Он сидел в кресле, глядя на огонь, а она стояла у окна, наблюдая, как луна серебрила заброшенный сад.       — Ты останешься? — его вопрос прозвучал так тихо, что она едва расслышала.       Она обернулась.       — Что?       — Теперь, когда я... никто. Без состояния. Без имени. Ты останешься? Или твоя... миссия... завершена?       Он не смотрел на неё. Он боялся ответа.       Гермиона подошла к его креслу и опустилась перед ним на колени, чтобы быть с ним на одном уровне. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя его посмотреть на себя.       — Я остаюсь, — сказала она чётко. — Не из-за миссии. Не из жалости. Я остаюсь из-за тебя. Из-за человека, который есть под всем этим. Того, кто предпочёл быть никем, но чистым.       В его глазах вспыхнула надежда, такая хрупкая, что, казалось, она могла погаснуть от одного неверного слова.       — Я... я могу причинить тебе боль, — прошептал он. — Я не... я не целый. Я не знаю, как... быть нормальным.       — Я тоже не знаю, — призналась она. — Но мы можем учиться. Вместе.       Он медленно, будто боясь спугнуть момент, наклонился к ней. Их губы встретились. Это был не поцелуй страсти. Это было что-то вроде печати. Подтверждения договора. Его губы были холодными и неуверенными. Её — тёплыми и твёрдыми.       Он дрожал. Она чувствовала, как бьётся его сердце где-то совсем рядом. Она прикоснулась к его щеке, и он вздрогнул, но не отпрянул. Его рука поднялась и коснулся её волос, пальцы запутались в прядях с почти благоговейной осторожностью.       Это было медленно. Невероятно медленно. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Он боялся её сломать. Она боялась его спугнуть. Они раздевались не спеша, открывая друг другу не тела, а шрамы — и физические, и душевные. Его рваная ладонь. Её ментальная рана, что ныла в такт его дыханию.       Когда они наконец слились, это было не огненное соединение, а тихое, горько-сладкое слияние. Он вошёл в неё с такой осторожностью, словно она была сделана из стекла. А она приняла его с таким пониманием, словно он был раненой птицей. Не было страсти в её общепринятом смысле. Была нежность, смешанная с болью, доверие, рождённое из общего горя, и тихая, всепоглощающая радость от того, что они, два сломанных существа, нашли друг в друге не исцеление, а пристанище.       Он плакал. Тихо, беззвучно, и слёзы катились по его вискам и падали на подушку. Она держала его, гладила по спине, по волосам, и шептала ему что-то бессмысленное и утешительное.       Он не был исцелён. Она не была спасена. Но в тот момент, в тишине библиотеки, при свете огня и луны, они были целы. Потому что были вместе.              

ЛИЧНЫЙ ДНЕВНИК. РАССВЕТ.

      Он спит. Его голова на моей груди, его дыхание ровное. Его лицо, наконец, без морщин боли.       Мы перешли ещё одну грань. Ту, за которой нет пути назад. Мы не просто врач и пациент. Не просто друзья. Мы... мы стали одним целым в своём одиночестве.       Это неправильно. Это нелогично. Это идёт против всех моих принципов. Но это единственное, что когда-либо было настолько... правильным.       Он отказался от всего своего мира ради призрака свободы. А я... я выбрала его ради призрака любви.       Возможно, мы оба сумасшедшие. Но теперь мы сумасшедшие вместе. И в этом безумии есть своя, извращённая, совершенная логика.       Завтра... завтра будет новый день. И мы встретим его вместе. Какими бы мы ни были.