День первый

26-го октября 1889 года. Округ Шордич. Мой верный немой спутник, с чего бы начать описание сего дня, как не с тишины? Я проснулся от неё — вернее, от отсутствия привычного гула, что заменяет горожанам крики петухов. Ни зазывных речей разносчиков молока, ни лязга конок, ни даже смутного говора с улицы. Лишь пустота, давящая на уши, словно головой под воду. И сквозь эту пустоту — звук, от которого кровь стынет в жилах. Не крик, нет. Это был протяжный, животный вой, полный такой первобытной муки, что перо замирает в руке, дабы не описывать его. Похоже, будто сама плоть отчаянно бунтует против души. И затем — вновь тишина, еще более зловещая. Днем, одолеваемый беспокойством, я решился на краткую вылазку в сад. И едва переступил порог, как был отброшен назад ощущением, что я ослеп. Свет... он был неправильным. Солнце, обычно такое блеклое в лондонской дымке, висело на небе ослепительным, белым шаром. Его лучи были не лучами, а словно бы свинцовыми спицами; они не светили, а жгли с неким физическим усилием. Кожа затрещала и покраснела за те несколько мгновений, что я провёл под этим неестественным небосводом. Воздух колыхался и мерцал, словно над горном в кузнице Вулкана. Разум мой, воспитанный на трудах отца, взывал к логике, но каждый нерв кричал об одной лишь животной опасности. Я отступил в спасительную тень дома с поспешностью, достойной перепуганного зайца. Весь оставшийся день, из-за шторы, прикрывшись и кося, я взирал на улицу. Редкие прохожие являли собой жалкие, спешащие тени. Они были закутаны с головы до ног в светлые, грубые ткани, бежали от одной двери к другой, прижимаясь к стенам. И вот, один из них, несчастный, видимо, осмелившийся срезать путь, ступил на открытое пространство. Лучи этого адского светила пали на него... и он не издал ни звука. Лишь тихо, как подкошенный, осел на мостовую и не двинулся более. Что поразительно больше всего — никто не вышел к нему на помощь. Ни одна дверь не приоткрылась. Мир будто затаился и вымер, признав его потерю. Труп медленно истлевал под солнцем, как сгоревшая свиная нога над огнем, и я занавесил штору, не став мучить себя этим зрелищем. Теперь, при свете лампы, я пытаюсь обрести привычный покой в своих занятиях. Раскрыл «Опыты» Монтеня, принялся за настройку астролябии — наследства отца. Но тщетно. Мысли путаются, пальцы не слушаются. Тревога, что я усердно гнал от себя весь день, наконец накрыла с головой. Это не чума, не холера — при них мир хотя бы кишит людьми, докторами, телегами с покойниками. Здесь же — тишина. И свет. Тишина и свет, убивающие всё живое. Что за напасть обрушилась на Лондон? И не являюсь ли я, в своем добровольном затворничестве, одним из немногих, кто ещё способен это засвидетельствовать? Вопросы сии не дают покоя. Запишу их здесь и потушу свечу. Боюсь, сон сегодня не придёт.