День третий. Вечер.

28-го октября 1889 года. Округ Шордич. Ближе к вечеру. Дым застилает глаза, но не может скрыть главного. Он не может скрыть алого пятна, расползающегося по полу. Оно такое яркое, такое живое. В отличие от неё. В отличие от меня. Я стоял над ней, и ствол ещё был тёплым. Она лежала на полу, её строгое платье быстро пропитывалось тем самым цветом, которого не должно было быть. Я ждал смолы, воска, искажения черт. Я ждал подтверждения своей правоты. Но увидел только кровь. Настоящую, человеческую кровь. И её взгляд, застывший в последнем мгновении — не злобы, не торжества, а полного, абсолютного непонимания. Она не понимала, за что. Всё началось с моих слов. Я сказал: «Моди. Газета предупреждает о тех, кто прячется за маской заботы. Твоя помощь... твои успокоительные капли... Слишком вовремя. Слишком удобно». Она встретила это с ледяным спокойствием, которого у меня не было. «Вы обвиняете меня в том, что я выполняла свою работу? Вы считаете, что сострадание — это теперь преступление?» «Я считаю, что смерть пришла вместе с тобой. И я намерен это проверить.» Я видел, как она держалась. Слишком уверенно. Слишком гордо. Это не был страх невиновности — это был вызов. Она считала себя умнее меня. Финниан за её спиной был открытой книгой, простым и понятным. А она — загадкой. И эти проклятые строки из газеты... они будто были написаны специально для неё. Балдрой, нахмурившись, попытался вставить слово. «Сэр, может, не будем торопиться? Девушка вроде не шибко крепкая, чтобы на куски рвать...» Но она сама оборвала его, повернувшись, и в её голосе впервые дрогнула не страх, а обида: «Не утруждайтесь, мистер. Он уже все решил. Он насмотрелся своих газет и теперь мнит себя судьей и палачом в одном лице.» «Пожалуйста, не надо... — прошептал Финниан, прячась за Балдроя. — Она была добра ко мне...» Её сопротивление, её холодный гнев, моя собственная, дикая, всепоглощающая боязнь ошибиться — всё это сомкнулось в один миг. «Покажи, что ты!» — закричал я, и палец сам сжался на спуске. Грохот. И затем — та самая алая краска, что теперь будет преследовать меня вечно. Балдрой застыл, его рот приоткрылся от неверия. А потом его лицо исказила чистая, неподдельная ярость. «Ты... ТЫ ИДИОТ! — проревел он, делая шаг ко мне, его кулаки были сжаты так, что кости побелели. — Ты только что убил невинного человека!» В его глазах я больше не видел союзника. Я видел мстителя. Финниан с громким, детским всхлипом рухнул на колени, закрыв лицо руками. Его плечи сотрясались от рыданий. «Зачем... зачем вы это сделали... Она была хорошая...» Его горе было настолько настоящим, настолько человеческим, что оно добило меня окончательнее пули. Мысли путались, проваливаясь в кровавую трясину. Я ошибся. О, БОЖЕ, Я ОШИБСЯ. Руки в крови. Настоящей, человеческой крови. Балдрой объединится со своим Финнианом, и они убьют меня. И они будут правы. Они будут абсолютно правы. Нет. Нет. Это МОЙ дом. Я здесь хозяин. Они вошли в мои двери, ели мой хлеб, пили мой чай. Они принесли этот хаос в моё убежище. Я делал то, что должен был делать! Как я мог это предвидеть? Как я мог знать?! Если им что-то не нравится... если они боятся... дверь...