День пятый. Середина.

30-го октября 1889 года. На окраинах. Солнце палит немилосердно, его лучи — это бичи, выжигающие всё живое. Я прячусь в тени обвалившейся стены, и мой разум, отравленный сделкой, работает с чудовищной, нечеловеческой ясностью. Каждая трещина в камне шепчет мне о слабости, каждый звук доносится с преувеличенной громкостью, будто сам мир стал моим сообщником. Я не ищу просто укрытие. Я ищу жертву. Мой взгляд скользит по домам, оценивая не их прочность, а их уязвимость. Слабый засов на двери, который поскрипывает мольбой о пощаде. Незарешеченное окно в подвале — слепой глаз, в который так легко проникнуть. Следы дыма из трубы — признак жизни внутри. Жизни, что теплится, как свеча, которую мне предстоит потушить. И вот он. Идеальный вариант. Небольшой, но крепкий домик на отшибе. Занавески на окнах трепещут, как испуганное сердце, в одной из комнат мелькнула тень — женщина. Рядом сарай, где можно переждать день. Его дверь приоткрыта, словно сама Судьба любезно приглашает меня внутрь. Солнце вошло в зенит, и я решил переждать здесь. Я вошел в сарай. Воздух был густым и сладковатым, пахло гарью и чем-то ещё, куда более омерзительным — словно кто-то жарил на углях несвежее мясо. В углу, на соломе, лежало нечто, напоминавшее обугленное полено. Лишь по особому, танцующему контуру и жёлтому зубу, обнажённому в безмолвном крике, можно было понять, что это был человек. Рядом валялась его котомка — жалкий свёрток с немудрёными пожитками. Он нашёл здесь укрытие от солнца, но не надолго. Над ним, на крыше, от старости обвалилась доска. По всей видимости, он крепко спал и сварился, как лягушка в молоке. Мне показалось, что его почерневший палец дёрнулся, указывая на меня с немым укором. Я лишь покачал головой. Глупец. Не смог найти правильного убежища. Они всё равно умрут. От Гостей, от солнца, от голода. Я лишь... ускоряю неизбежное. Ради выживания. Каждый сам за себя. Я больше не бегу от угрозы. Я сам ею стал. И самое ужасное, что я почти смирился с этим.