День пятый. Утро.

30-го октября 1889 года. Округ Шордич. Рассвет. Я вернулся с рассветом, крадучись, как вор в собственном доме. В кармане пальто жжёт маленький кусочек картона с вытисненным гербом — визитная карточка “деловых услуг”. Или она мне только чудится? Мой договор с дьяволом. Невидимая картонка обжигает пальцы, будто раскалённый уголёк, и я то и дело нащупываю её, чтобы убедиться, что она не испарилась, не превратилась в пепел. В прихожей было темно, но я сразу почувствовал на себе взгляд. Он был тяжёлым, словно свинцовая пыль, оседающая на плечах. Поднял голову. Сиэль стоял на верхней площадке лестницы, застывший, как изваяние. Его единственный видимый глаз, тот самый, что отмечен пентаграммой, был устремлён на меня. И в его глубине пентаграмма эта медленно вращалась, словно шестерёнка в некоем непостижимом механизме. В нём не было ни вопроса, ни укора. Лишь холодное, бездонное знание. Он развернулся и бесшумно скрылся в полумраке коридора, а тень его изогнулась по стене неестественным змеиным изгибом и последовала за ним с опозданием в мгновение. Напряжение в доме стало осязаемым, как нож у горла. Балдрой, встретив меня взглядом, демонстративно отвернулся и ушёл на кухню, и мне почудилось, что за ним потянулся шлейф из рычащих теней. Мэйлинь, проходя мимо, отшатнулась, словно я был прокажённым, и шорох её платья прошипел мне на ухо: «Предатель». Финниан, как всегда, молчал, но его молчание стало густым и вязким, как смола, заполняя собой комнату. Он больше не покидал одного единственного угла, с которым сросся позвоночником. Я попытался уснуть, но стены моей спальни дышали в такт моему сердцу, то слегка надуваясь, то опадая. Перед глазами стояла та улыбка. Идеальная, с рядами острых, белых клыков, которые мерцали, словно мокрый гранит при лунном свете. И звучал тот голос, предложивший сделку, и отзвуки его всё ещё висели в воздухе, как испарения дурмана. Я продал душу за свой крошечный мир. И теперь должен исполнить свою часть адского контракта. Я прислушиваюсь к тиканью часов, ожидая, когда же они пробьют мой приговор.