Часть 1

Тусклые, высокие фонари освещали узкие улицы. Идучи по старинным улицам Петербурга неба почти нельзя не было увидеть за громосткими, пятиэтажными, еще дореволюционными домами. Свет лишь изредка попадался по пути на Н-ом переулке. Людей тоже почти не было в тот час. Даже пьяницы попрятались во дворы, дома и подъезды. Если бы лунный свет не доносился до Н-го переулка, то проходящий по нему мог бы почувствовать одиночество и свою собственную ненужность. Но кусочки звёздного неба, которые не смогли закрыть дома, могли бы спасти проходящих по этому переулку, потому что свет от них освещал почти каждый уголок, что даже без фонарей можно было хорошо ориентироваться в улице. Само звёздное небо выглядело красиво и можно было почти детально рассмотреть этот небесный пейзаж из светящихся разноцветных точек, разбросанных по всему космосу в хаотичном порядке, создавая созвездия и галактики. Но маленькому человеку, облачённому в длинную куртку и словно зверёк закутавшись в капюшон, не приходилось смотреть на небо. Напротив, его это даже не обязывало скверное, как у остальных людей чувство любопытства. Ведь небо над Петербургом в ту ночь оказалось полностью очищено от туч, которые нависали над величавым городом чуть ли не уже полгода без перерыва. Всякий человек шедший по Н-му переулку должен был в погоне за ощущениями поднять голову и наблюдать за месяцем и звёздами, которые освещали город Петра ночным, серебристым светом. Но по какой то причине, тот самый маленький человек, шедший по Н-му переулку не поднимал голову к небу. Более того он старался по возможности смотреть в пол, убрав руки в карманы, неся на своей спине портфель, который бы мог свидетельствовать о том, что карлик все таки был не карликом, а школьником, а следовательно подростком. Значит маленький человек мал ростом не от того, что он таковым родился, или он страдал от телесной болезни. Он был всего на всего подростком, юношей, ещё даже мальчишкой. Но как бы не так. В такую стихийную ночь люди обычно задумываются о том, какие были раньше прекрасные, греющие дни, где теперь их старые друзья детства, или ударяются в размышления, и думают над тем, что же на самом деле является быть человеком. На деле Никита Шпагин вовсе не являлся человеком как таковым. Даже более, он вообще не хотел как то ассоциировать себя с людьми и миром в целом. Этот низкий, щуплый, костлявый ребёнок был переполнен внутри ненавистью ко всему миру. Он всем сердцем ненавидел всех кого видел. Старушку ли, которая несла пакеты с продуктами, маленького ребенка ли, который играл в песочнице, или пусть даже дворовую кошку, которая спала или вылизывала себя. Он ненавидел всех. Но главным объектом его ненависти являются люди его возраста, подростки. Он считал их самыми заносчивыми на свете. Недоразвитые существа, чьё поведение и алгоритм действий зависят от гормонов и настроения, которые могут меняться по десять раз за день. Но почему же Никита Шпагин ненавидел весь мир? За что он был так озлоблен на весь белый свет? Читатель это поймёт в последующих главах моего сочинения. Ведь рассказывать о душевном складе Никиты бесполезно, ведь зритель не поймёт масштаба и причин в полной мере. Более того, они вообще могут быть не понятными. Собственно как и сам Никита может быть непонятен для читателей. Лица Никиты не было видно. Он смотрел в пол, убрав руки в карманы. Он ненавидел холод. Поэтому он закутался в свою куртку как только возможно. Идти оставалось недолго. Осталось лишь только пройти немного по переулку и завернуть в небольшой дворик, где и находился его дом. Через две минуты Никита уже оказался во дворе. Это был один из тех петебургских двориков, где дома были выстроены в форме колодца. Но была большая разница между двором где жил Никита и со всеми остальными дворами. Двор Никиты был по своему мрачен. Человек, если бы оказался здесь, сразу бросился бы в страх. Ведь этот двор внушал многим чувства страха, безысходности и безнадёжности. И не просто так, ибо этот двор мало того в ужасном состоянии, так еще он кишит пьяницами, наркоманами и просто страшными людьми. Казалось бы, это самый обычный двор в Петербурге. Но он не был обычным, ибо в нём жил Никита Шпагин. Если кто то с фамилией Шпагин оказывался чьим то сожителем или соседом по квартире, то для самого человека это означало полную катастрофу. Ибо все предки Никиты были больными людьми. Страшные во всех значениях этого слова, и внешне, и внутренне. Никита жил в квартире, которая досталась от его бабушки, которая при жизни шкодила и пугала соседей своим пугающим поведением. Она могла часами стоять у двери случайной квартиры и просто смотреть в одну точку, да так, что никто бы не оторвал её от этого занятия. Она залипала в самые неожиданные моменты. Всё дошло до того, что девушка, проживающая в одной из квартир того злополучного двора, упала замертво от ужаса, увидев пристальный, стеклянный, тупой взгляд тёмных глаз бабушки Шпагиной, которая простояла у квартиры бедной девушки до момента пока не приехала скорая помощь. Соседи обходили стороной бабушку Шпагину. Все особенно боялись смотреть ей в глаза. Её взгляд был будто бы бездонным, пустым, и создавалось впечатление, что она не смотрит на кого то, а была мертва и смотрела сквозь душу. Когда бабушка и дедушка скончались, они оставили квартиру своему последнему выжившему своему ребёнку, дяде Никиты, Григорию Шпагину. А когда скончались оба родителя Никиты, тогда Григорий отдал квартиру племяннику, взяв его под свою опеку. Хотя опекой это было назвать сложно, но об этом позже. Родители Никиты были такими же больными людьми, которые недоразвиты по природе своей. Отец Никиты постоянно бил своего ребенка и свою жену. Он был умственно отсталым. Научился говорить только в 14 лет, а в качестве обращений он сильно бил ладонью по спине другого человека. Таким образом у отца Никиты сформировался целый язык ударов. Например, в качестве вопроса он мог слегка ударить в висок, а удар в грудь считался у него чем то вроде "смотри!". Он мало говорил, так как в принципе плохо говорил. Также мог что нибудь разбить, потому что ему что то не понравилось в ответе другого человека. Часто бесцельно бродил по квартире, держа взгляд как и его родители в одном положении и держа что нибудь в руках. Однажды он ходил по квартире с ножом в руке и просто смотрел в потолок, что то бормоча под носом, так еще и с таким блаженным лицом, будто читает проповедь. В тот день он убил человека, ударив беременную женщину ножом сорок один раз. Та скончалась почти сразу. После того случая отец Никиты сел в тюрьму, а от туда ушёл на войну, где и был убит. Но Никита не был огорчён этим, а совсем напротив. В кое то веки у него на теле перестали появляться синяки, или по крайней мере не в таких количествах как раньше. Пусть и немного, но распускала руки и мать Никиты. Но её самый главный конёк был таллант закатывать крики и истерики. Она буквально драла и рвала себе глотку, когда Никита мог совершить самую незначительную оплошность. Она могла при каких угодно людях накричать на Никиту, что он на самом деле нежеланный ребёнок, и что было бы лучше, если его не было вовсе. В такие моменты Никита жалел о том, что он живёт на этом свете, и ему приходилось слушать всё это. Поэтому Никита или учил уроки, даже когда те готовы, и убирался в квартире, если в ней убрано. Всё это мать его заставляла делать в качестве наказания, просто когда кричать становится уже тяжело. Единственным спасением была бабушкина квартира, хотя и там всё не просто. Дед Никиты часто совершал насилие в доме и на улице. Его даже задерживала полиция за хулиганство и побои. Если кто нибудь отвлекал от приёма пищи или просмотра телевизора, то он мог взять в руки первое, что попало, и ударить отвлекающего со всей силы. Мало того, что он ведёт себя также пугающе и как и бабушка, но также в прошлом был жестоким маньяком. И когда дед однажды ударил Никиту по голове горячим чайником, тот более не сомневался в способностях деда убивать и мучить. Поэтому когда Никита приходил к бабушке и деду от матери, то сидел как можно тише, чтобы не навлечь на себя внимание сумасшедших. Но позже умер дедушка, а позже разбилась бабушка Никиты, упав с лестничного пролёта. А ещё чуть позже умерла и мать Никиты. Причиной смерти последней стала жестокая болезнь. Оно и не удивительно, что так вышло, ведь в квартире Шпагиных царила полная антисанитария, горы мусора, облезлые обои, в которых уже господствовали гнёзда тараканов, вся мебель старая, вонючая и грязная, и везде на стенах была сырая и уже гниющая плесень. И всё время к квартире стоял запах сырости и гнили, к которому привыкнуть почти невозможно, если вы не из семейства Шпагиных. Из родословной Шпагиных, в живых остались только Никита и его дядя Григорий, отставной военный, ветеран, а ныне, работает на заводе и хвастается своими подвигами на войне и заслугами перед отечеством. Но вместе с тем страдал от алкоголизма и много дебоширил. Но на деле, из всей семьи, Григорий Шпагин был самым вменяемым и даже образованным. Он мог выступать и говорить за своих родителей, по причине невменяемости оных, а также помогал своему брату (отцу Никиты) по вопросам учебы и быта. В общем, Григорий Шпагин был главным представителем всей его семьи, ибо он был единственным нормальномыслящим человеком, способный решать вопросы касаемые имущества, налогов, семейных дел и проч. Таким же вырос и Никита. Он с самого детства проявлял признаки разума и естественного развития без отклонений и научился говорить не по годам рано. Уже в полтора года он мог словесно отличать солёное от сладкого, а также без запинки, правильно, говорить слово "вертолёт". Но и в прибавок к этому, у него был хорошо развит математический склад ума. Уже в два года он мог досчитать до ста, складывать однозначные числа, и мог даже посчитать сколько раз папа ударил маму кулаком на кухне. Это все сказалось на его поведении в детском саду. Он отстранённо сидел в сторонке и читал книжки, когда ему было противно со своими ровесниками, потому что те даже на горшок не научились ходить самостоятельно, куда им до Никиты. У него также была хорошая память, так что он мог с самых ранних лет учить детские стишки наизусть, пусть они уже тогда были ему ненавистны и неприятны. Короче, мальчик вырос не по годам, и даже сейчас он жутко образован для своих лет, так что школу он уже планирует закончить с отличием. Но не для всеобщего одобрения, а исключительно из своих выгод, о которых мы, с читателем, поговорим потом. Большой ум Никиты был занят сейчас совсем непонятными для других людей мыслями. Он шёл домой с мыслями о мелочных вещах – о том, как ползает жук, о том, как пархает птица, и о том как живёт человек. Но он ненавидел рассуждать о мелочах, о том как муравьи копошатся в траве, или как пыль кружится в воздухе, когда ударяешь по старому ковру. Вся эта мелочность приводила его в ярость и тряску. Ибо занятие смотреть на то, как маленькие существа занимаются своими маленькими делами, доводит до пота на лбу, до помутнения рассудка, и до тошноты от того, насколько ничтожно это маленькое существование. Он был бы рад перестать об этом думать, но усталый мозг сам выдавал ему такие мысли, от которых никак не удастсться сбежать. Особенно, если ты весь день провёл с такими маленькими существами, сидя с ними за одними партами и находясь с ними в одних кабинетах. У Никиты сразу же заканчились все неругательные слова, для описания такого мелкого быта и мелких действий. Прямо сейчас, он горел от этих мыслей. Его голова, его сердце, его тело перекипали от ярости. Но еще пуще стал гореть Никита, когда уже зашёл в подъезд и начал подниматься по лестнице. Он устал за сегодня, и последние силы сгорали в пламени ненависти. Он хотел уже зайти к себе в квартиру и без раздумий лечь спать. Первый этаж. Ноги почти не слушаются. Долгий и тяжелый день, проведённый на ногах довёл Никиту до того, что он через боль поднимается по лестнице, потому что суставы его адски болели. Второй этаж. Никита начинал чувствовать зуд в своей груди, а в горле он чувствовал клубок шерсти, который он был хотел высвободить криком и рёвом. Третий этаж. Никита Уже вскипал от ярости ко всему. Ему было ненавистно буквально все. Он был готов ворваться домой и зареветь медведем, и обрушиться на какую-нибудь вещь, дабы уничтожить её и лишить этот гадкий мир хоть чего нибудь, даже самого мелочного, чего он так ненавидел. Он громко топал по ступеням. На языке уже вертелись ругательства, а из горла вот-вот скоро изрыгнётся вопль и гам. Четвёртый этаж.