Часть 2

Никита резко остановился. Всё, что он испытывал мгновениями ранее, прошло. Он стал втупую рассматривать свою, настежь открытую дверь. Все мысли чувства мгновенно испарились и рассыпались, словно песочная детская постройка. Никита остановился. Онуже не мог стоять на ногах. Резко пропавшая ненависть на него влияет так же, как и на резко остановившуюся машину или поезд, которые по законам физики должны были перевернуться и сойти с рельс. Его косило, и он готов был уже упасть ниц. Но даже с неестественной дрожью, даже с бессилием, ноги всё ещё чудом держали юношу. Никита, немного согнувшись, слегка покосившись, попятился в сторону своей взломанной квартиры. В глазах у Никиты уже мутнело, он будто бы уже был при смерти. Он подошёл к двери своей квартиры, и оценил обстановку внутри. К квартире в целом было темно, но свет из кухни и чьи-то вздохи заливались в прихожую. Никита переступил через порог, закрыв дверь. Он понял кто взломал его дверь и сидел у него на кухне. – "Опять ты?" – спросил Никита в пустоту. Из кухни молчок. Никита, уже громче и противным юношеским восклицанием: – "Я тебя спрашиваю, тварь!" – "Заходи..." – буркнул из кухни приятный мужской голос с небольшой хрипотцой. – "Ага, а ты давай уходи отсюда!" Никита разулся и вошел на кухню. За столом сидел его дядя, Григорий. Он уже изрядно выпил, и по нему это было видно. Дядя Гриша был на удивление приятной наружности, несмотря на то, что прошёл войну и понюхал пороху. У него были нестандартные для ветерана волосы – они были аккуратно обстрижены в карэ русого цвета. Пусть дядя Гриша слегка нагнулся, и волосы стремились закрыть его лицо, но все равно можно было увидеть его также приятное лицо, пусть на нём остались следы войны. Ссадины, уже слегка поседевшие волосы, немного пожелтевшие белки глаз, и зубы, и участки кожи, худощавость, небритые, торчащие, грубые волоски бороды украшали лицо дяди Гриши. Но это все не преуменьшало достоинств его внешней красоты, а только прибавляло какой то колорит во всю композицию его портрета. Хотя лицо дяди Гриши могло испугать неподготовленного человека своей пустотой во взгляде и такой потрёпанностью. Его выразительные брови и голубые глаза составляли какую то гармонию. А с его орлиным носом вообще создавалась загадка, а может ли так молодо и ясно выглядеть ветеран? Он был одет в джинсы и черную кофту, в общем ничего что могло бы привлекать внимание. Никита снял капюшон и электрической лампе открылось его лицо. Оно могло бы служить портретом семьи Шпагиных. Никита был худощав лицом, с большим горбом на носу, синяки под глазами, ямки и шишки где только возможно на лице. Отчётливо видны скулы и глазные яблоки, так как в глазах тоже были впадины и прекрасно были очертаны границы глазных орбит черепа, будто высеченные из скалы скульптуры причудливой формы. Губы, уголки которых хрочески согнуты вниз, пролиты какой то бледно-розовой краской. Небесно голубые глаза Никиты, единственное на чём можно было остановить своё внимание, и смотреть не испугавшись. Брови Никиты были такими же выразительным как и у дяди. Но самая главная черта лица Никиты – это бледность. Никита страдал от проблем с кровеносной системой, отчего его тело в принципе было всегда зеленовато-бледным. Так что при таком лице, тёмно-русые, обстриженные волосы Никиты казались просто аксессуаром, украшением, которое было не к месту. Весь лик Никиты был настолько болезненно выглядящим, что он описывал собой всю семью Шпагиных и какие люди вырастали в нём. Болезненные. Злые. – "Ты не ахуел дверь выламывать?" – сказал злостно Никита. – "Да я её починю... Там делов то." – промямлил дядя Гриша, почёсывая свои исцарапанные, грубые руки. Никита вздохнул и начал снимать с себя куртку, бросив предварительно рюкзак в угол кухни. В этот момент дядя Гриша подозрительно на него посмотрел. Он что то простонал себе под нос и сказал Никите: – "Как в школе у тебя дела?" – "С чего бы тебя стала интересовать моя личная жизнь?" – "Ну я же просто спросил..." Никита, повесив куртку на крючок вешалки, обернулся вновь в сторону кухни, облокотился боком на дверной косяк, и сказал нехотя: – "Пойдёт. Устал только. Лучше тебя только не было." В этот момент дядя Гриша слегка сгорбился, положив ладони на колени. В его позе было что то страдальческое и мученическое. Дядя не был похож на Иисуса внешне, но тот образ, который сейчас он занял, подошёл бы под великого мученика. Его тело слегка подёргивало и косило, что часто бывает с пьяными. Дядя глубоко вздохнул и сказал, всё также смотря на Никиту, но уже более обеспокоенно: – "Старуху не встречал?.." При этих словах вся уверенность и весь гонор Никиты иссякли и он вздрогнул. Это слово для него и его дяди было особенным. Ведь только оно могло ввергнуть их в больное беспокойство. Только оно могло вернуть обоих с небес их эго на землю. Никита даже побледнел. Он и так был бел как снег, а сейчас он стал совсем зелёным. Некоторое время на кухне оба молчали. Только противно жужжал холодильник. Вдруг Никита почувствовал, что больше не может стоять на ногах. Он зверски устал, а тут еще и Старуха. Никита, сгорбившись отодвинул табуретку из под стола, и сел напротив дяди. – "Не встречал." – сказал Никита. – "А я встречал!" – резко дёрнувшись и повернувшись к Никите сказал дядя Гриша, всё пристальнее глядя на Никиту. – "Да вот сегодня... пока за пивом в магазин шёл. Я иду уже из магазина, по дворам иду, и тут, откуда не возьмись! Вижу, идёт! Заметил пока еще где то в глубине двора шла, я всё думал, она ли? Смотрю, она! Когда понял, что она идёт прямо ко мне, я ей начал кричать: "Не подходи! Убью! Я могу, знаешь же!". Знаешь что Никита?... Она даже не шелохнулась. Как шла так и идёт... А она всё ближе, а я иду всё медленнее... Наконец совсем остановился... Тут она оказывается резко у меня под носом, стоит снизу и смотрит. Я там чуть не упал! Смотрит так, как будто убьёт! И тут начинается, своим обвисшим ртом говорить, как будто где то дверь скрипит, противным голосом таким. Ещё пахнет от неё, ну ты знаешь. Говорит так с запинками и хрипло: "Где коса?". А я ей кричу чуть ли не в слёзы: "Какая коса? Да что ты несёшь!? Больная блять! Че ты никак отвязаться то нахуй не можешь!" А она всё про своё: "Где коса?". Я там готов был глотку разодрать, и себе и ей... но боюсь. Так стоит, банки свои вылупила, а ты стоишь, двинуться не можешь... Короче, долго мы так стояли, палили друг на друга. Меня тогда чуть удар не взял. Ушла в общем. Резко так, неожиданно. Я то думал она ещё стоять будет. А на улице холодно же ещё. Я и не заметил как она ушла, настолько я в ахере от неё был. Думал, не умру ли я там, от неё, или удар хватит, или упаду с холода к её ногам. Да нет вроде бы, живой. Но как я там пересрался, Никита." Дядя Гриша отвернулся от Никиты, спрятав своё лицо в чёлку. Было слышно, как он глубоко вздыхает. Он ещё больше сгорбился чем было до этого. Никита сидел также, смотрел в пол, положив локти на стол, и внимал за звуками исходящими от дяди. Ему самому было сложно. Снова ненависть, теперь уже к Старухе. Зачем она сунулась к нему? Зачем снова дала знать о себе? Он ненавидел её. Но тут дядя Гриша снова выпрямился , повернулся к Никите и посмотрел на него: – "Знаешь что, Никита? Даже не пытайся. Я по тебе вижу! Даже пальцем её не трогай!" Никита поднял голову и из под лба бросил взгляд на дядю: – "А что ты ещё предлагаешь? Чаем её напоить? Я её убью." – "Я тебя тогда убью. Не смей. Я тебе потом расскажу почему. Я сам пока не знаю, я хочу до конца понять это. – "Опять ты, блять, кота за яйца тянешь! Ниче сразу сказать не можешь, а еще мужиком себя кличет!" – "Я тебе всё сказал. Не тронь её. Я твоей матери, чёрт её драл, поклялся. Сказал, что оберегать тебя буду. А эта тварь и убить может. И вообще..." Дядя Гриша замолчал, махнул рукой и снова опустил взгляд в пол. Эти слова больше были похожи на пьяные бредни сумасшедшего. Язык дяди толком не связывал слова. А к концу его речей он вообще уже больше бубнил, чем говорил. А про мать Никиты вообще было наглым враньём, так как этот человек вообще никому никогда не клялся. Тем более матери Никиты, с которой у него были плохие отношения. Дядя Гриша смотрел в пол. После рассказа о встрече со Старухой ему стало не по себе. Тишину нарушал только жужжащий холодильник, что давало неприятную обстановку на кухне. Но не только это. Сама кухня была освещена одной единственной, тускловатой лампочкой холодного оттенка. Темнота за окном наводила тоску. Во дворе кто-то кричал громким матом. В квартире было неприятное тепло, бросавшее в жар. Никите хотелось раздеться, окунуться в постель и поскорее забыть о неприятном визите дяди. Никита слегка стучал пальцами по столу, желая в уме, чтобы дядя Гриша удалился и уже подбирал слова, чтобы выгнать его. Но сам дядя Гриша будто бы и не торопился никуда уходить. Наоборот, он хотел бы остаться здесь на ночь, потому что идти домой сейчас было холодно и далеко. Поэтому он дошёл до квартиры, где живёт Никита, и не имея ключей от неё, сломал дверь. Дядя Гриша сидел поникший, сгорбившись глядел в пол. Он сидел боком к Никите. Никита уже засыпал. Тут дядя Гриша повернулся к Никите с протяжным, глубоким вздохом и посмотрел на своего племянника. Никита зевнул и тоже посмотрел на своего дядю. Тут он заметил, что дядя покраснел, и почёсывая свои грубые, большие руки сказал: – "Ты сегодня такой красивый..." –сказал Гриша. Никита словно ожил, набрав откуда то сил. Он вскочил со стула, попятился в сторону прихожей и прохамил: – "Твоего мнения не хватало! Чини дверь и уходи отсюда!" Но дядя Гриша даже не обращал внимания на слова Никиты, он на него смотрел и внимал за каждым его суетным действием, за каждым движением его губ . Никита тем временем из коридора посмотрел на своего дядю. Последний уже подозрительно возбуждённо смотрел на Никиту. Никита начал до конца понимать что происходит. – "Иди нахуй отсюда! Можешь даже дверь не делать, только съеби уже отсюда!" – "Пошли в спальню..." После этих слов Никита схватил лопатку для обуви, у которой была такая рукоятка и форма, что походила на саблю. – "Съёбывай говорю!" – крикнул Никита Дядя Гриша медленно встал с табуретки и поплёлся в прихожую, к Никите. Подходя всё ближе и ближе к юноше, дядя становился всё более вальяжным, лицо его становилось таким блаженным и будто бы влюбленным, так, что дядя Гриша стал выглядеть моложе лет на двадцать. Никита уже замахнулся  лопаткой на дядю и стал прицеливаться, готовясь к удару, но дядя Гриша уже схватил его за руки, скрутил и обезоружил Никиту, прижав к стене мальчика и бросив лопатку на пол. –"Не надо так себя вести с дядей..." – пробормотал дядя Гриша. – Сучара, отпусти! - кричал Никита брыкавшись и пытаясь вызволить себя из хватки дяди. Но дядя Гриша, всё с таким же блаженным лицом, отпустил только одну руку, чтобы призакрыть входную дверь и придвинуть к ней тумбу, которая стояла рядом. Естественно это никак не остановило бы человека, который мог бы зайти в квартиру, но для пьяного ума дяди это показалось уже достаточным, чтобы заменить сломанный им замок. После чего дядя Гриша крепче, уже обеими руками схватил Никиту за руки и бедро. Сначала он смотрел на юношу, а потом стал приближать своё лицо, к лицу своего племянника. Никите бесполезно было кричать, и единственное что он сделал, это оказать последний акт сопротивления своему дяде. Зарядил ему лбом прямо по лицу что есть мочи. Дядя Гриша немного откинулся от лица Никиты, но это его не остановило. Мертвая хватка сдерживала Никиту. А лицо дяди приближалось к злой мине Никиты. В конце концов Никита перестал сопротивляться, ведь у него не было сил, и он был готов на всё, лишь бы дядя от него отстал. Никита почувствовал поцелуй на своей щеке. Грубые волоски бороды дяди покалывали его нос и губы. – "Мой мальчик..." Дядя Гриша стал плотнее прижиматься к своему племяннику, натирая свой стояк об Никиту. Сам Никита уже не держал себя на ногах, его держал дядя. Тот рывок из кухни потребовал все оставшиеся силы. Дядя снова поцеловал Никиту в щёку и стал массировать член своего племянника. Это Никита ненавидел больше всего. Ведь дядя это делал болезненно, поэтому стоны Никита сдержать в себе не мог. Но дядя воспринимал эти стоны как знак того, что племянник тоже возбудился и готов ко всем его прихотям. После нескольких таких стонов, которые Никита выдавливал из себя с мукой и болью, дядя сильнее надавил на член Никиты и резко поцеловал его в губы. В этот момент у Никиты помутнел разум и он уже не помнил что было ближайшие минуты.