Часть 4

Комнату заливал нежный, еле доходимый сквозь облака солнечный свет. Наступало утро. Такое ласковое, утреннее солнце редкость для Петербурга. В самой комнате на одну из стен падали ломтики бледно-персикового света, чьи лучи пробивались через окно. Господствовал беспорядок, но отсутствие почти всей нужной мебели, даже при разбросанной одежде и некоторых строительных инструментов, создавало впечатление, что в комнате всё было чисто и в порядке. Но значимой частью интерьера комнаты было лежащее на разложенном диване бледное тело. Оно лежало полностью обнажённым, тощим, как труп, раскинувшее свои конечности по разные стороны, в виде морской звезды. Телесная уродливость очень подходила под местами порванный, старый, застеленный старыми тряпками диван. По разные стороны от тела лежала одежда, разорванное нижнее бельё и что-то похожее на плед. Бледное тело не двигалось. Спало. Только поднимающийся от дыхания живот мог говорить о том, что на диване лежит не мёртвец. Тело даже не издавало звуков. Даже дышало беззвучно. Наверное, если приблизить ухо к его груди, то даже сердце билось почти беззвучно. Но тут у тела начали двигаться зрачки. То было видно через веки, которые прикрывали глаза. А ещё через время зрачки стали двигаться ещё быстрее и стали понемногу открываться веки. Когда глаза окончательно открылись тело начало медленно двигать головой, осматривая комнату своими небесно-голубыми глазами. Тело наверняка было недовольно тем, что оно наго. Но ничего сделать с этим пока не могло, кроме как двигать головой и пробегать зрачками по комнате. Всё же тело начало тихонько двигать сначала рукой, а позже и ногой, а затем и обеими ногами. Так наконец то оно село. Обнажённое тело встало и зашагало прочь из комнаты. Пока Никита бесцельно шагал по коридору он вспоминал, или пытался вспомнить, что было вчера вечером. Но позже он вспомнил, что по иным причинам оказаться голым в старой гостиной он не мог. Дядя Гриша вновь надругался над ним. Более того. взломал по пьяни дверь и до последнего не хотел уходить. Вдруг Никита поднял глаза и обратил внимание на входную дверь. Она снова была на петлях, а значит дядя Гриша её починил. Никита наверное мог бы мысленно поблагодарить дядю, но не считал этого нужным. Да и его мысли были заняты другим. Когда он зашёл на кухню, чтобы выпить немного воды, он думал о вчерашнем, вспоминал как это было. А в итоге, вспомнив как это было ужасно, начал проклинать дядю Гришу у себя в голове. Прошло где то пять минут с пробуждения Никиты, а он уже встречал это утро с ненавистью к кому то. Всё таки читателю нужно помнить, что без этого Никита жить не мог. Оторвавшись от залипания на кувшин с водой, Никита решил, что нужно сначала одеться. Никита ушёл прочь с кухни в свою спальню. В этот момент он думал о нелепости человеческой плоти. Даже свою плоть он считал ничтожным. Оно такое несовершенное и нелепое. Никита недоумевал, зачем его член качается из стороны в сторону, пока он идёт. Разве это не нелепо? А зачем человеку качать руками пока он идёт? Это тоже глупо. Одевшись, Никита снова вернулся на кухню. А пока Никита одевался, он снова покрыл дядю самыми последними словами. То было из за того, что тогда ночью дядя разорвал трусы Никиты. Хотя Никита в принципе имел мало нижнего белья, так что тут уже не удивительна волна ненависти к дяде. А пока Никита шёл, он споткнулся ногой о небольшой молоток, которым чуть ранее пользовался дядя для починки входной двери. Хотя дяде можно было сказать спасибо, за то, что он хотя бы починил дверь, а не оставил как было. Всё таки, когда дядя Гриша отходил от пьяного угара, он порой осознавал совершённые им поступки, что конечно било по нему самому. Но даже несмотря на то, что ему было тошно от его поступков, совершённые во время опьянения, он не мог признать их ошибочными или, тем более, назвать их преступлением по отношению к Никите или другим людям. Он часто оправдывался тем, что за всю его жизнь не было женщины, и поэтому срывается таким образом на Никите. Несмотря на то, что дядя Гриша был приятной внешности и с притягивающей харизмой, он всё равно оставался поколеченным войной. Это не пугало Никиту, но его это раздражало. Ведь в первую очередь от эха Чечни страдал он сам. Ведь дядя уже неоднократно выбивал дверь. Только иной раз это было когда дядя под влиянием алкоголя в очередной раз впадал в афганский синдром и врывался в квартиру к Никите, думая что это штаб ичкерцев, а после, конечно же, вновь насиловал племянника. Никита слегка отпил воды прямо из кувшина, и вспомнил, что сегодня ему нужно идти в школу, и что он уже туда опаздывал. Это одно из первых, что он ненавидел. Школа. Она ему была ненавистна, не из за того, что его заставляли учить что попало, хотя это разумеется тоже имело вес, а потому что там были люди. Люди окружали его в классе, сидя за партами. Окружали его на переменах, в раздевалке, в туалете. Везде были тела людей. Люди, по мнению Никиты, засоряли вокруг себя всё пространство. Каждый раз когда кто то из его одноклассников стоял к нему спиной, он бы хотел их ударить. Ему неважно кто это и ударят ли его в ответ. Ему это искренне хотелось. Именно поэтому Никита стремился удалиться от людей на безопасное для него расстояние. Он уходил на лестницу в запасном выходе, коридоры, где никто и никогда не ходит или сидел в чулане, где был инвентарь уборщицы. Ему что угодно, лишь бы не рядом с людьми, которых он ненавидит лютой ненавистью. Никита вновь оторвался от своих мыслей об одноклассниках. На сей раз он оказался в своей комнате за сбором учебников и тетрадей в рюкзак. Видимо забывшись, он сложил случайные учебники и тетради. Он взял рюкзак, вывалил всё наружу, и начал собирать учебники и тетради в правильном порядке. Наконец он уже собрал рюкзак, и натянув на себя пиджак пошёл в прихожую. Никита поссчитал, что он пропустил уже половину первого урока. Так что он придёт только к третьему, и то предположительно. Никита бросил свой рюкзак на пол, чтобы надеть куртку. Он снял с крючка свою куртку, просунул в один из рукавов свою руку, похожую на палку дерева, и внезапно остановился. Он всем телом перестал двигаться. Даже куртка перестала шуршать. Лицо юноши сделалось каменным. Он смотрел в пустоту, словно солдат с монумента великой отечественной войны – также хмуро и задумчиво. Он вспомнил вчерашние слова дяди о старухе. У Никиты чуть не подкосило ноги. Он уже было качнулся, но удержался и продолжил бездвижно стоять. В тот момент он вспоминал все слова дяди, касаемые старухи. Он стоял. Долго стоял. Но всё же вновь задвигался, только ещё медленнее. Он медленно, вздыхая, сунул вторую руку в куртку, застегнулся. Никита, всё также вздыхая от мыслей о старухе, нагнулся, чтобы обуться. Наконец собравшись, он открыл дверь, взял ключи и снова покинул квартиру на ещё один день. Зазвучал звуки закрывающегося замка, а затем удаляющийся звон ключей.