Глава 15

Малфой-Мэнор дышал молчанием, тяжёлым и древним, настолько всеобъемлющим, что казалось, даже массивные каменные стены затаили дыхание, боясь нарушить его хрупкую тишину. Подвалы, что уходили корнями глубоко под землю, пропахшие железом, пеплом и веками, хранили бесчисленные истории боли. Сотни лет назад здесь прятали артефакты, потом — узников, потом — фамильные тайны, слишком тёмные для света дня. Теперь же здесь была она. Гермиона Малфой. Леди Крови. Женщина, у которой, кажется, не осталось ничего, кроме неутолимой жажды мести. Робкие языки магических факелов едва прорезали мрак каменного зала, выхватывая из темноты фигуру. На тяжёлых цепях, впившихся в запястья, висел человек, когда-то носивший фамилию Малфой с непоколебимой гордостью. Люциус. Его некогда безупречные светлые волосы слиплись от пота и крови, глаза блуждали где-то на границе безумия и остатков угасающего достоинства. Когда-то он был воплощением аристократического величия, холодного и недоступного. Теперь — лишь бледная, измождённая тень самого себя. Он поднял голову, и сухие, потрескавшиеся губы дрогнули, шепча едва слышно: — Нарцисса... моя Нарцисса... Гермиона шагнула из тени, её силуэт вырисовался в мерцающем свете. — Она умерла чистой. А ты — нет. Она приблизилась, ступая медленно, бесшумно, подобно грациозной кошке, выслеживающей свою жертву. В её движениях читалась хищная, неземная грация. — Где он, Люциус? Где тело? Люциус усмехнулся, в его взгляде мелькнуло последнее остриё гордости. — Ты думаешь, что заслуживаешь знать? Грязнокровка, узурпировавшая наш дом... Щелчок палочки. Воздух сгустился, заряженный невидимой энергией. Заклинание с резким треском вонзилось в его грудь — не даруя спасительной смерти, но прожигая его изнутри, выжигая самую суть. Он закричал, дико, нечеловечески, но Гермиона даже не моргнула. Ни единой дрожи, ни тени жалости не промелькнуло на её безупречном лице. — Я не спрашиваю, заслужила ли я. Я спрашиваю — где мой муж? Люциус хрипел, цепляясь за последние крохи своей родовой гордости. — Ты не понимаешь... Это было очищение. Он — позорил кровь. Смешался с... — Замолчи! — Голос Гермионы был подобен удару кнута. Вспышка ослепительного света. Его тело выгнулось дугой, словно сломанная ветвь. Тонкие прожилки чистой магии, словно извивающиеся змеи, скользнули по его бледной коже. Она не использовала “Crucio”. Она сотворила своё собственное, куда более изощренное и жестокое. Заклинание, питающееся не болью тела, а агонией души. Она вливала в него свою собственную ярость, свою всепоглощающую обиду, своё бездонное отчаяние, заставляя его чувствовать то, что чувствовала она сама, когда слова Тео разлетелись по её миру: “Он мёртв.” Каждое её движение было отточено, доведено до жуткого, жестокого совершенства. Палочка дрожала в её руке — не от страха, а от той невообразимой силы, что она больше не могла, да и не хотела, контролировать. Люциус стонал, выплёвывая обрывки слов, но она уже не слушала. Перед её глазами мелькали воспоминания — его смеющиеся глаза, его нежные руки, его голос, шепчущий: “Ты ведь не бросишь меня, Гермиона?” “Никогда.” Теперь — лишь пронзительная пустота. Мир, лишённый его присутствия. Она ходила по кругу, как тигрица, заточённая в клетке. В груди сжималось — не от жалости, а от невозможности насытиться местью, от её бездонности. — Почему ты? — её голос сорвался, превратившись в почти неслышный шёпот, полный невыносимой боли. — Почему именно ты решил, что можешь решать, кто достоин жить? Он усмехнулся, его губы были в крови, но глаза горели фанатичным огнём: — Я Малфой. А ты — ошибка, которую мой сын любил. Щелчок. Заклинание ударило его снова, на этот раз проникая прямо в разум. Она ворвалась внутрь — грубо, безжалостно, силой, как взломщик, крушащий замок. Картины памяти мелькали перед её глазами, обрывки чужой жизни: прах, пламя, Драко на коленях, Люциус кричит, замахивается палочкой, затем — вспышка зелёного света. Она не смогла смотреть дальше. Гермиона захрипела, отшатнулась, хватаясь за виски. Слёзы, горячие и жгучие, хлынули сами собой, прокладывая дорожки по её щекам. Она подошла ближе. — Смотри. Её палочка коснулась его лба, словно смертельный поцелуй. Заклинание проникло внутрь, проникая в самые потаённые уголки его сознания. Она заставила его видеть — не свои собственные воспоминания, а её. Его сын, смеющийся, улыбающийся ей. Их уютный дом, наполненный смехом. Планы, мечты. Фантазии и представления о маленьких шагах, что бегали бы по холодному полу Мэнора. А Драко бы придумал, как сделать поместье теплее. Та ночь, когда они впервые уснули, держась за руки, мирные и счастливые. — Видишь, — прошипела она, — Кого ты убил? Люциус закричал. Его крик сотряс подземелье, эхом отражаясь от древних стен. Он снова и снова видел смерть своего сына — но теперь её глазами. Каждый раз, когда она повторяла заклинание, он проживал эту агонию заново. Снова и снова. Его разум трещал по швам. Её руки, стиснувшие палочку, дрожали от невероятного напряжения. — Прекрати, Гермиона, — тихо произнёс Теодор Нотт из-за двери, его голос звучал как далёкий отголосок здравого смысла. — Ты его так грохнешь. — Нет, — ответила она глухо, не отрывая взгляда от Люциуса. — Пока он помнит — он жив. Гермиона продолжала. Без остановки. До тех пор, пока крики не перешли в сиплые хрипы, а потом и вовсе не стихли. Пока его глаза не потускнели, лишившись всякого выражения, а тело не обмякло, безвольно повиснув на цепях. Она стояла над ним долго. Невыносимо долго. Наконец, она произнесла, её голос был холоден, как могильный камень: — Теперь ты очищен. По-настоящему. Теодор вошёл, его лицо было непроницаемо. Он молча взглянул на Гермиону, затем на тело. — Что теперь? Гермиона вытерла ладони от невидимой крови. — Буду продолжать, пока не сдохнет.