Глава 17

Одиночество, словно въедливая плесень, пропитало стены Малфой-Мэнора. Власть, кровь, страх – все это лишь усугубляло её изоляцию, превращая в узницу собственной империи. И вот, в этой холодной, выверенной до мелочей жизни, появился он. Всё началось с обыденности. С магического дневника, предназначенного для ведения дел. Гермиона использовала его для пометок, для списков, для рутинных задач. Однажды, после очередной сухой записи о поставках артефактов, под её рукой вдруг проступили чужие чернила. «Скучаешь, Миссис Малфой? Уверен, тебе есть, что записать, помимо скучных отчетов.» Гермиона похолодела. Вторжение в личную переписку было неслыханной дерзостью, непростительным нарушением границ. Ярость вспыхнула мгновенно. Она вывела под его сообщением, с нажимом, почти продавливая бумагу: «Кто ты? И как ты смеешь?» Ответ пришел быстро, словно он только и ждал её реакции: «Тот, кто знает, что под маской Леди Крови скрывается уставшая девочка, мечтающая о сказках. А смею… потому что могу.» Гермиона чуть не сломала перо. Дерзкий, самоуверенный… наглец! Он явно пытался вывести её из равновесия, задеть за живое. Но кто? Кто осмелился? «Это угроза?» – написала она, стараясь сохранять ледяное спокойствие. «Скорее, приглашение к игре. Ты ведь любишь игры, Гермиона? Особенно те, где ставки высоки.» От его знания её имени у неё по спине пробежали мурашки. Он знал её лично. Это сужало круг подозреваемых… но не сильно. Он ведь чертова героиня войны, её имя не знает разве что тот, кто еще не родился. Переписка продолжилась. Его сообщения были смесью язвительных насмешек, завуалированных угроз и… дерзкого флирта. Он знал о её слабостях, о её страхах, о её желаниях. Он играл с ней, как кошка с мышкой, и Гермиона бесилась от бессилия. «Твоя империя построена на крови и страхе, Гермиона. Но страх – не самая прочная основа.» «Что ты предлагаешь взамен?» – парировала она. «Любовь. Или… полное уничтожение. Выбор за тобой, Леди.» Иногда его сообщения заставляли её краснеть, иногда – вздрагивать от страха, иногда – ощущать странное, давно забытое волнение. Ей впервые за долгое время не было одиноко. Но эта связь была опасной, безумной, странной. Она пыталась вычислить его, заставить его раскрыться. Задавала вопросы, ставила ловушки, провоцировала. Но он был неуловим, словно призрак, скользящий между строк. «Кто ты? Назови себя!» «Тот, кого ты однажды знала. И кого, возможно, когда-нибудь полюбишь… или возненавидишь еще сильнее.» Его ответы были загадками, словно осколки зеркала, отражающие её прошлое, её настоящее и её будущее. Она знала, что должна остановить это безумие, прервать эту опасную связь. Но что-то внутри неё противилось этому. Впервые за долгие годы у неё появился кто-то, кто не боялся её, кто бросал ей вызов. И, несмотря на страх, на гнев, на раздражение, она чувствовала… интерес. Гермиона больше не чувствовала себя одинокой. И это пугало её больше всего. Потому что знала: эта связь может разрушить все, что она построила. Или… подарить ей то, о чем она давно перестала мечтать. Но в одном она была уверена: игра только началась. И ставки в ней были непомерно высоки. И её сердце, ледяное и неприступное, вдруг забилось чаще, предчувствуя нечто… неизбежное. И опасное. И безумно желанное. Она определенно сошла с ума.

…

Музыка, словно колдовской нектар, текла по залу Гринграсс – сладко, тягуче, пропитанная обещанием греха и опасности. Бал растворялся в покрове абсолютной тайны: мрамор, золото, таинственные маски, скользящие тени. Здесь каждый был актёром на своей сцене, и ни одна душа не смела назвать имя. Но все знали непреложный закон: если на приёме присутствует Леди Малфой, вечер неизбежно обагрится кровью. Зал Гринграсс переливался зачарованным светом, и тогда появилась она. Гермиона вошла, словно воплощение ночи – в платье цвета тёмной, почти чёрной розы, расшитом мерцающим серебром, с тонкой вуалью, лишь слегка прикрывающей лицо. В этот вечер она не была ни вдовой, ни матерью новой власти. Она была символом – властью, упакованной в смертоносную красоту, смертью, облачённой в тонкий шёлк. Её появление вызвало волну глубоких, почти благоговейных поклонов, словно внезапный порыв ветра, пробежавший по полю. Каждый глава, каждый представитель древнего рода, каждая тень, скользящая под её властью, – все безмолвно признавали, кому отныне принадлежат их судьбы, их почести и их жизни. Блейз Забини, обменявшись быстрым, циничным взглядом с Пэнси, едва заметно кивнул. Астория Гринграсс, элегантная в своей маске, лишь подняла бровь, а Теодор Нотт, как всегда, оставался невозмутимым, но его глаза следили за каждым шагом Гермионы. И всё же, среди сотен впившихся в неё взглядов, один прожигал её иначе. Он был огнём, опаляющим до самых костей. Он стоял у колонны, его маска была абсолютно чёрной, без узоров, словно вырезанная из самой ночи. Только глаза – серые, как зимнее море, холодные, но слишком внимательные. Словно он видел её насквозь, до самой неприкрытой души. Гермиона ощутила странный, почти жгучий укол узнавания, но тут же отмахнулась от него – просто нервы, просто игра воображения. Она танцевала, плавно скользя по паркету в ритме музыки, ощущая его взгляд на своей коже, словно прикосновение. И тогда он подошёл. Безмолвно, словно тень, отделившаяся от стены. Его рука, уверенно коснувшаяся её ладони, заставила её сердце пропустить удар. Это прикосновение было знакомо, до дрожи в кончиках пальцев. Движение – плавное, сильное, будто их тела знали этот ритм задолго до встречи, будто были созданы, чтобы двигаться вместе. Ей показалось, что она помнит это чувство. Откуда? — Ты боишься меня, девочка? — прошептал он, губы почти касались её уха, опаляя кожу горячим дыханием. Его голос был низким, чуть хриплым, и… да, знакомым. Слишком знакомым. Это был голос из её дневника, голос, что сводил её с ума. Гермиона усмехнулась, холодная маска на её лице затрещала, не выдерживая внутренней бури. Она уже знала эту игру. Он не посмел бы. — Я боюсь только зеркала, — прошипела она, пытаясь удержать хладнокровие. — Тогда ты не так уж и изменилась, — тихо ответил он, и в этих словах прозвучало то самое, едкое, дразнящее превосходство, что заставляло её зубы скрежетать во время их ночных переписок. Точно такой же тон. Всё встало на свои места. Осколки головоломки соединились с оглушительным щелчком. Этот наглец. Этот циничный, самоуверенный призрак из дневника. Это он. Ярость и шок волной нахлынули на неё, смешиваясь с диким, неконтролируемым возбуждением. Она нахмурилась, но не позволила себе дрогнуть, стараясь скрыть, что её разоблачили. — Я изменилась больше, чем ты думаешь. — Нет, — сказал он, притягивая её ближе, почти прижимая к себе, и она почувствовала жар его тела сквозь шёлк. — Ты не меняешься. Музыка оборвалась, оставив после себя звенящую тишину. Его рука всё ещё властно держала её талию, и никто в зале не осмелился вмешаться. Воцарилось предвкушающее напряжение. — Кто ты? — прошептала она, её голос был полон скрытой угрозы и едва сдерживаемого бешенства. — Ты, черт возьми, кто? — Тот, кто знает, как пахнет пепел твоих грехов, — его ответ был язвительным, интимным, звучащим прямо из тех самых сообщений, что она читала в темноте своего кабинета. В следующую секунду — вспышка. Чей-то заклятый кинжал вылетел из-за колонны, целясь прямо ей в грудь. Он среагировал первым. Мгновенно. Молниеносно. Щит. Удар. Орудие рассыпалось в воздухе. Гермиона, мгновенно обернувшись, вскинула палочку. Заклинание молнией пронеслось через зал – убийца упал без головы, не успев даже крикнуть. Толпа замерла. А потом – вздох ужаса и благоговения, волной прокатившийся по залу. Она медленно опустила руку. Её платье было запятнано кровью. — Не люблю, когда портят вечер, — холодно произнесла она, в её голосе звенел металл. Из толпы выделился Блейз, покачиваясь, словно слегка опьяневший, но его взгляд был острым. — Ох, Миледи, а я уж думал, вечер будет скучным, — пробормотал он, криво усмехаясь. Пэнси прикрыла рот веером, но в её глазах плясали чертики. — Ну, по крайней мере, шоу было зрелищным. Хотя, этот идиот мог бы и получше постараться, если уж собрался. Астория, на удивление, склонила голову, словно в почтении к убитому, а потом тихо прошептала: — Я бы поставила на голову. Всегда надо брать наверняка. Тео лишь закатил глаза, но его усмешка была такой же сухой. — Видимо, не все поняли, что на балах Малфой лучше быть зрителем, а не актером. Он, её загадочный танцор, подошёл ближе, его прикосновение к её плечу, когда он убирал каплю крови, было одновременно интимным и отстранённым. — Всё-таки, кто-то всё ещё хочет твоей смерти. — Пусть попробуют снова, — ответила она, не глядя на него, её взгляд был прикован к бездыханному телу. — Я устала ждать. И, наклонившись ещё ближе, почти касаясь его губами, прошептала, обжигая его своим дыханием, полным гнева и запретного желания: — Спас меня — теперь ты в долгу. Роль моего телохранителя явно не твоя, мальчик. — Посмотрим, — хищно усмехнулся он, и в его серых глазах вспыхнул тот самый, дразнящий, надменный огонёк, который она уже ненавидела. И которого, к своему ужасу, так ждала. Он исчез так же внезапно, как и появился, растворившись в толпе масок. Позднее, когда последние гости разошлись и зал опустел, Гермиона стояла у камина. Огонь отражался в бокале вина, словно кровавый отблеск. Теодор вошёл бесшумно, как всегда, его шаги были мягкими, как тени. — Я видел, как он на тебя смотрел, — тихо произнёс он, нарушая тишину. — Кто? — Голос Гермионы был нарочито спокойным, но внутри всё пылало. — Тот, в чёрной маске, который танцевал с тобой. Она не ответила, лишь сделала долгий глоток. Вкус вина был горьким, как и осознание, что она позволила этому наглецу так глубоко проникнуть под кожу. — Он спас тебе жизнь, — продолжил Теодор. — Но в этом не было случайности. Такие, как он, не действуют просто так. И, если позволишь мне заметить, твои глаза... они горели, Гермиона. — Ты ревнуешь? — холодно бросила она, пытаясь отшутиться, чтобы скрыть смятение. — Я предостерегаю, Гермиона. Он опасен. И слишком хорошо тебя знает. — Я тоже, — отрезала она, ощущая, как горячая волна гнева поднимается внутри. Теодор замолчал, внимательно изучая её лицо. Её глаза отражали пляшущее пламя, но в них теперь было что-то другое — не только ледяная отстранённость власти, но и дикий, обжигающий огонь, от которого можно было сгореть. Он тихо добавил: — Ты меняешься, Гермиона. И это не из-за власти. Это из-за него. Она долго молчала, чувствуя, как слова Теодора проникают в самую душу. Он был прав. До невыносимости прав. Затем она поставила бокал, повернулась к нему, и голос её стал ледяным, как зимний ветер, но с едва уловимой, опасной ноткой. — Тогда найди его. Выясни, кто он. Пауза. Её взгляд стал абсолютно безжалостным. — И если придётся — убей. Когда Теодор бесшумно вышел, она осталась одна. Сорвала маску с лица, бросила её в огонь. Металл зашипел, извиваясь в пламени, а затем съёжился, превращаясь в пригоршню пепла. Она смотрела на танцующие языки пламени и шептала, словно заклинание: — Пепел и роза. Жизнь и смерть. И почему-то, впервые за долгие годы, она улыбнулась. Не холодно. Не издевательски. А с чем-то похожим на… жгучее предвкушение. Опасное, безумное, неконтролируемое. Она знала, кто это. Не имя. Но его суть. И это вызывало у неё дикий, запретный отклик. Этот человек, этот наглец, который вторгся в её одиночество через магический дневник, который дразнил и флиртовал, а теперь спас её – он пробудил в ней то, что она считала мёртвым. Месть. Ярость. Азарт. И… голод. И тут в грудь возросло неприятное чувство. Если она захочет эту игрушку себе, не предаст ли память любимого?