Глава 18

Округ стонал, задыхаясь от едкого дыма и запаха крови. Каждая ночь теперь принадлежала ей — Леди Малфой, чьё имя шептали, когда хотели испугать даже саму смерть. Аврорат не мог ничего сделать. Ни мольбами, ни угрозами. Но последние недели мир начал отвечать ей тем же — не просто страхом, а холодным, расчётливым террором, оставляющим за собой знаки, что не поддавались объяснению. Первое тело нашли у южного входа в Лондонский порт, там, где когда-то процветала контрабанда артефактов. Оно лежало, словно небрежно брошенная кукла, лишенная жизни. Потом — ещё одно, через три дня, в старой лавке зелий. И ещё. Всегда — чисто, без следов борьбы, без единого магического отпечатка, без свидетелей, будто жертва просто растворялась в воздухе. И рядом, словно насмешка, на холодных, мёртвых телах — неизменно лежала белая роза. Без запаха. Без единого шипа. Как знак презрения, как вызов, брошенный в лицо её всемогуществу. Пэнси Паркинсон, чья обычно безупречная причёска была чуть растрёпана, а глаза горели непривычным беспокойством, принесла в кабинет очередную колдографию. На нём — бледное лицо одного из присягнувших кланов, а на груди — та самая, жуткая белая роза. — Это уже шестое, Гермиона, — сказала она сдержанно, но в её голосе сквозила нервозность. — Он играет с тобой. — Или предупреждает, — тихо ответила та, её взгляд был прикован к колдографии. Теодор Нотт, как всегда, стоял у окна, его силуэт сливался с вечерними сумерками. — Все шесть — твои люди. Те, кто лично приносил клятву. И все они были... полезны. Гермиона медленно сжала кулак, её ногти впились в ладонь. — Значит, кто-то хочет напомнить мне, что роза — тоже может быть орудием. Она больше не доверяла никому. Паранойя, словно ядовитый плющ, оплетала её разум. Каждую ночь она лично выходила на зачистку. Каждый клан, подозреваемый в малейшей измене, — был сожжён дотла. Дома горели, освещая ночное небо зловещим заревом. Крики растворялись в звуке её шагов, тяжёлых и неумолимых. Гермиона шла через пепел, словно богиня войны, в мантии, расшитой серебряными змеями, с палочкой, от заклинаний которой рушились даже самые крепкие стены. Тео умолял её остановиться, его голос был полон отчаяния. Блейз пытался уговорить хотя бы не выходить самой, ссылаясь на риски и необходимость сохранения лица. Но она не слушала. — Пока этот “цветочник” жив, никто из вас не в безопасности, — холодно произнесла она, её голос был твёрд, как сталь. — А значит, я не в безопасности. — А ты, — добавила Пэнси, её взгляд был острым, как кинжал, — боишься, что он знает, кто ты. Гермиона ответила, её голос был лишён эмоций: — Он не знает. Никто не знает. Но внутри… она не была уверена. Тот голос, те слова в дневнике, его взгляд на балу… он знал слишком много. Очередной вылазкой стало поместье одной из старых фамилий — Бёрк. Они осмелились не платить налоги в её “фонд восстановления”, дерзко заявив о своей независимости. Сопротивление было слабым, их магия — устаревшей, их гордость — смешной. Гермиона шагала по горящим коридорам, заклинание за заклинанием разрушая всё, что напоминало старый порядок. Дым щипал глаза, кровь капала с палочки, оставляя тёмные следы на мраморном полу. И вдруг — движение. Из клубов дыма и тьмы вышел силуэт. Чёрная маска, скрывающая лицо. Серые глаза, пронзительные и холодные, как лёд. И на груди, словно вызов, — та самая, жуткая белая роза. — Ты пришла сама, — его голос был спокоен, но в нём звучала нотка торжества. — Я думал, ты пошлёшь других. — Я не прячусь за спинами, — прошипела она, её палочка была наготове. — В отличие от убийц. Мужчина усмехнулся. Этот звук, низкий и насмешливый, отозвался в ней странным, болезненным узнаванием. — Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже умерла. — Тогда зачем? — её голос был полон ярости. — Чтобы напомнить кое-что. Гермиона ударила первой, не давая ему закончить. Заклинания летели, как кометы, оставляя за собой шлейфы разрушения. Он отвечал мягко, почти играючи, уклоняясь от каждого удара с невозможной грацией. Движения — точные, знакомые. Слишком знакомые. Каждое его уклонение, каждый выпад вызывал в ней нарастающее, мучительное чувство дежавю. — Покажи лицо! — потребовала она, её голос сорвался на крик. — Зачем? — его голос стал почти нежным, но в нём звучала сталь. — Ты всё равно увидишь то, чего боишься. Она метнула "Sectumsempra" — заклинание, что рвало плоть и душу. Он едва успел уйти, растворившись в клубах пыли и дыма. Пыль, дым, вспышка. Он исчез, оставив после себя лишь едва уловимый запах жасмина и на пепле — белую розу. Стоя у старинного зеркала в своём кабинете, Гермиона не узнала собственное отражение. Из глубины полированного стекла на неё смотрела чужая женщина. Волосы, некогда буйные и непокорные, теперь были цвета воронова крыла, стянутые в тугой, безжалостный узел. Глаза — ледяные омуты, в которых не осталось и следа прежнего тепла. На губах, чуть припухших, застыла капля чужой крови, не её. И вдруг ей показалось — за спиной, в полумраке комнаты, стоит он. Драко. Тот, что когда-то смеялся, наблюдая, как она путается в зельях, поддразнивая её, но всегда с тёплой искрой в глазах. Тот, что держал её за руку, крепко, когда она была ранена после той ужасной миссии в Аврорате, его прикосновение было единственной опорой в мире, рушащемся вокруг. Она резко обернулась — никого. Лишь тени, танцующие на стенах, и холодный воздух, шептавший о пустоте. Её руки дрожали, неконтролируемо, как листья на ветру. — Уйди, — прошептала она в пустоту, её голос был надломлен. — Ты умер. Я видела это. Я видела, как ты… Тишина ответила ей лишь тяжёлым, давящим эхом. Ночью ей приснился Драко. Он стоял в их спальне, где всё осталось как прежде — стопки книг, бережно расставленные фотографии, белая простыня, хранящая его едва уловимый запах. Он улыбался, но глаза были холодные, как у призрака, лишённого жизни. — Ты не должна была... — сказал он, и его голос был полон неизбывной печали. — Я сделала то, что ты бы хотел, — ответила она, чувствуя, как слёзы душат её. — Я отомстила. Я защитила то, что осталось. — Нет, Гермиона. — Его призрак покачал головой. — Ты сделала то, что боялась. Она проснулась в слезах, её подушка была мокрой от солёной влаги. Долго сидела у кровати, обнимая подушку, словно это был последний, ускользающий остаток его тепла. Солнце едва начинало пробиваться сквозь тяжёлые шторы, но для неё мир всё ещё был погружён в ночь. А утром — встала. Собрала волосы в тугой, безжалостный пучок, словно затягивая на шее петлю. Надела кольцо Малфоев, изумрудное платье, тёмную, тяжёлую мантию, скрывающую её хрупкость. Взгляд в зеркало — холодный, собранный, идеальный. Ни одной эмоции, ни одного изъяна. Только Леди Малфой. И вышла навстречу новому дню, где уже ждал запах дыма, предвещающий новые пожары, и призрак белых роз, обещающий новую кровь. "Когда смерть становится искусством, даже боль приобретает вкус власти. И в этом вкусе, горьком и пьянящем, она находила своё извращённое утешение." Едкий, горький дым ещё висел над остовами сожжённого поместья Бёрков, когда Гермиона вернулась в Малфой Мэнор. Мраморные плиты пола, отражая последние багровые отблески далёкого пожара, казались залитыми свежей кровью. Воздух в Мэноре был тяжёл от запаха гари, въевшейся в шёлк портьер, и приторно-металлического аромата свежей крови, которую она принесла на себе. Она ступала босиком по холодному мрамору, не чувствуя ни колкой крошки, ни мелких осколков, ни даже собственных ожогов, что саднили на ступнях. Порезы на руках, полученные от разлетающихся заклятий, были лишь тупым напоминанием о реальности, которую она больше не ощущала. На пороге её встретил Теодор Нотт, его фигура казалась вырезанной из тени. Лицо осунувшееся, глаза ввалившиеся, красные от бессонницы – глаза человека, который давно забыл, что такое покой. — Ты снова пошла туда сама, — его голос был хриплым от усталости, каждое слово – упрёком, полным отчаяния. Он шагнул к ней, его рука дрогнула, не решаясь коснуться. — Гермиона, во имя всего святого! Я дал слово Драко, что буду защищать тебя! А ты делаешь всё, чтобы я его не сдержал! Честное слово, я не знаю, что с тобой делать! Гермиона проигнорировала его слова. Её пальцы, привычно, почти механически, извлекли тонкую сигарету из серебряного портсигара. Кончик палочки вспыхнул, поджигая табак. Дым медленно вырвался из её губ, растворяясь в тяжёлом воздухе. — Мне не нужны свидетели, Тео. Только результат. — Результат? — Теодор, сжав челюсти, бросил на полированный мраморный стол белую розу. — Вот твой результат, Гермиона. Он оставил это прямо у входа. Ты понимаешь, что он играет с тобой? Гермиона медленно склонила голову, её взгляд упал на цветок. Белоснежные лепестки, такие невинные, были пропитаны каплей алой крови. Её собственной крови. Она провела пальцем по влажной поверхности, ощущая липкость. Он не просто оставил розу. Он коснулся её. Кто-то был здесь. В Мэноре. В её доме. Пока она была в другом месте, сжигая врагов. — Найди его, Тео, — приказала она. — Я уже пытаюсь, Гермиона. Мои люди прочесали каждый дюйм. Он не оставляет следов. Ни магии, ни запаха, ни даже отголоска присутствия. — Тогда найди тень, — её глаза сверкнули льдом, отражая пламя камина. — Даже тень человека выдаёт, где он был. И тень его намерений. Я хочу знать, кто он, Теодор. И я хочу его голову. Её глаза сверкнули льдом, предвещая неминуемую расплату. Теодор хотел сказать что-то ещё — о том, что она устала, что вновь перестала спать, что её разум на пределе, балансирует на краю бездны. О том, что Драко бы не одобрил. Но промолчал. Он видел — любое слово может стать последним, не только для него, но и для остатков её души.