История о грядущей лавине

Вечер опустился на Ливенворт неожиданно быстро, разлив по улицам слишком тёмную синеву, в которой тёплый свет фонарей казался неуютным, а чужим. Рене шла по улице уверенным, резким шагом, но её дыхание рвалось, как будто она бежала. Боль в груди поднималась волнами, оглушая, и каждая новая волна только подогревала гнев. В её руке был его ноутбук — она сжимала его крепко, так крепко, что пальцы побелели. Снег под ногами хрустел громче обычного, будто тоже знал, куда она направляется. Дом Жана стоял в конце тихой улочки, укрытый снегом так мирно, будто внутри не было ничего, кроме мягкой тишины, но эта тишина только сильнее раздражала. Она остановилась на секунду у его двери, вдохнула холодный воздух, который обжёг лёгкие, словно пытаясь вытянуть всю ярость наружу, а затем трижды постучала — коротко, резко, так, что звук отдавался в деревянной раме. Ей не пришлось ждать, он открыл почти сразу, как будто стоял прямо за дверью и в тот момент она увидела его. Жан был бледнее снега, тени под глазами — глубокие, болезненные; плечи — опущенные. Он выглядел так, будто ночь прошла по нему, как буря, а утро не принесло облегчения и всё это только усилило её злость. Потому что ему плохо и ей тоже и это было не честно. — Рене… — произнёс он тихо, так осторожно, словно держал в руках хрупкую стеклянную фигурку, и боялся, что она разобьётся. — Не смей, — перебила она резко, почти сорвавшись. — Только попробуй сказать моё имя так, будто тебе больно. Не смей. Это не ты страдаешь сейчас. Он опустил взгляд, будто приняв удар, но она не дала ему даже секунды тишины. — Почему? — спросила она, и голос её дрожал от того, как она сдерживала не крик, а то, что крик скрывал боль. — Почему ты... ни слова… ни намёка… НИЧЕГО? Он вдохнул, но воздуха в его груди явно не хватало. — Я… хотел сказать. Я… пытался… — ЛОЖЬ! — её голос взметнулся, как пощечина. — Ты слушал меня! Слушал, как я говорю о твоих книгах. О том, как они меня спасали. Как они меня трогали. И всё это время сидел напротив, пил свой чертов сладкий кофе и ТАК НИЧЕГО И НЕ СКАЗАЛ! Он заморгал от её слов, от громкости, от горечи в каждом ударе фразы, но это только подливало масла в огонь. — Ты… считал меня глупой? — её голос стал ниже, тише, но от этого жёстче. — Наивной, восхищённой девочкой, которой можно позволить тараторить, пока ты сам доволен собственным тайным величием? Ты думал, я подойду к тебе с книгой и потребую подпись? Что я расплачусь? Что я буду пищать, как фанатка? — Нет, — выдохнул он, быстро, резко. — Нет, Рене. Не так. Совсем не так. — Тогда КАК?! — она сделала шаг вперёд, буквально загнав его обратно в тень дверного проёма. — Как по-твоему это выглядело? Ты прятал от меня СЕБЯ. Ты позволил мне говорить о тебе так, будто… будто я говорю в пустоту. Ты держал меня в дураках! — Я боялся, — сказал он, и в этом не было защиты, лишь голое признание, обнажённое и беспомощное. — Боялся, что всё изменится. Боялся твоего взгляда. Твоего... Я не… не знал, что делать с этим. И после этих слов — её лицо изменилось, не от смягчения, от ещё более сильной боли. — Но ты должен был довериться, — прошептала она. — Хотя бы чуть-чуть. После всего, что… что я… — она резко сглотнула, будто эти слова застряли в горле как острые осколки. — После всего, что было вчера. Он хотел протянуть к ней руку, но она отшатнулась, будто прикосновение могло обжечь и в этот момент его сердце дрогнуло — так сильно, что дыхание сорвалось окончательно. Он сделал шаг назад, губы едва шевелились, грудь сжалась и тогда она увидела как цвет уходит из его лица. Как глаза становятся слишком широкими. Как пальцы дрожат. — Жан? — её голос стал тише. — Что… ты… Но он уже отступал, будто в комнате стало слишком мало воздуха. — Я… — он попытался вдохнуть, но воздух не пришёл. — Я… не…хот.. Жан почувствовал первый удар паники не тогда, когда услышал её голос, наполненный болью, не тогда, когда увидел гнев в её глазах. Даже не тогда, когда она отшатнулась от его руки, как от ожога. Первый удар пришёл в тот миг, когда он понял: он действительно потерял её. Не временно, не обидой на час, а глубоко, на уровне доверия, которого так долго боялся и так неумело пытался заслужить. Эта мысль — одна единственная — разорвала внутри тонкую защитную плёнку, удерживавшую его последние силы. В следующий миг воздух в груди оборвался. Не постепенно, как раньше, не по нарастающей, а сразу, как если бы кто-то резко ударил в солнечное сплетение и надломил пару косте. Он хотел вдохнуть — но вдох не получился. Воздух застрял где-то в горле, обжигающим, рвущим комом, лёгкие не послушались, словно внутри всё схлопнулось. Рене что-то говорила — он видел, как двигаются её губы, слышал, как будто в тоннеле, дробно и искажённо, словно она была за стеклянной стеной. Её слова не доходили. Дыхание не доходило. Реальность расползалась. Его сердце ударило рвано, резко и сразу после этого сбилось, сорвалось, пульс пошёл в горло, в виски, в пальцы. Он чувствовал собственное сердцебиение в каждом сантиметре тела: в кончиках пальцев, в зубах, в локтях, в ушах. Гул был оглушающим. Свет в комнате стал слишком ярким, обжигающим, как боль от внезапной вспышки. Мир вокруг дрогнул. — Жан? — голос Рене прорвался сквозь туман, но слишком слабым отблеском. — Жан, что с тобой? Он попытался ответить, но язык стал каменным, губы не слушались, челюсть онемела. Вместо ответа вырвался короткий, резкий, вымученный вдох с хрипом, который прозвучал так, будто кто-то разорвал внутри него ткань. Рене шагнула ближе, но он уже не видел её отчётливо, лица размывались, тени вытягивались, комната казалась слишком узкой, слишком наклонённой, будто стены двигались. Он сделал шаг назад, инстинктивно, пытаясь найти опору, но нога не удержала вес. Он упал. Тяжело, беззащитно, как человек, у которого отняли управление собственным телом. Удар полом откликнулся где-то в позвоночнике, но боль тоже была далёкой, странно приглушённой. Он хватал ртом воздух, жадно, судорожно, но лёгкие будто превратились в маленькую, сжатую коробку, не способную вместить глоток. Руки начали дрожать, сильно, неконтролируемо, до боли в суставах, пальцы скрючило, они больше не слушались. Все мышцы тела начали работать против него, как будто тело само пыталось сбросить душу наружу. — Жан! — теперь голос Рене был рядом, совсем рядом, но он слышал его, как будто она говорила из глубокой воды. — Смотри на меня. Жан, пожалуйста, посмотри на меня! Он не мог. Его глаза отказывались фокусироваться — всё плыло, рябило, распадалось на пятна. Кровь бежала в виски так быстро, что он чувствовал, будто мозг вот-вот вспыхнет. Грудь — жёсткая, как камень. Диаграмма — будто приросла к позвоночнику. В горле — словно застрял острый предмет, подушечки пальцев покалывало, как будто их обжигали горячим металлом. Он слышал только собственное дыхание: громкое, рваное, разрывающееся на части и гул крови. — Вдох! — Рене наклонилась к нему, её руки оказались на его лице, её волосы упали на его щёку. Она была очень близко, но он почти её не чувствовал. — Слушай меня. Слушай! Вдох… со мной. Вдох… Он попытался, но вдох «сломался» на полпути, воздух хлынул в горло, обжёг слизистую, и грудь снова судорожно сжалась. Слёзы выступили не от эмоций, а от того, что организм метался между «дышать» и «умирать». Он захрипел, захрипел так, что Рене побледнела. — Нет, нет, нет… Жан… Тише. Слышишь? Я здесь. Она схватила его за руки, но его руки были такими холодными, что она вздрогнула. Она положила ладони ему на щёки, тёплые, живые, настоящие и заставила поднять взгляд. — СМОТРИ НА МЕНЯ. Не просьба. Не мольба. Команда. Чёткая, как плеть. Он моргнул, один раз, другой и изображение наконец сфокусировалось, на её глазах, огромных, испуганных, блестящих. — Ты здесь, — сказала она, чуть тише, но не отступая ни на грамм. — Здесь, Жан. Слышишь? Не там. Не в прошлом. Здесь. Она положила его ладонь на собственную шею — к пульсу. Тёплому. Ровному. Реальному. — Чувствуешь? Это я. Посмотри. Я никуда не ухожу. Её голос дрожал — от страха за него. Он впервые услышал это дрожание так ясно, вот тогда что-то внутри него дрогнуло. И воздух вошёл, не полностью, не свободно, но вошёл. Он захлебнулся им, но вдохнул. Потом ещё раз и ещё, до боли, до слабости, но — дыша. Рене не отпускала его ни на миг, не отходила, она держала его голову у себя на груди, её руки были на его спине, её тело — якорем, её голос — ниточкой, которая вела его обратно. Её дыхание смешивалось с его, пока страх не начал понемногу сдавать позиции. Пока дрожь не стала мягче. Пока сердце не перестало гнать кровь как при беге. Пока воздух не перестал царапать горло и только когда он смог хотя бы ровно сидеть — она осмелилась выдохнуть. Её лоб коснулся его лба. Её пальцы всё ещё дрожали и он впервые за много лет почувствовал, что не один. Тишина, которая наступила после его обвала, была не облегчением, а чем-то гораздо более глубоким, вязким, почти физическим, словно густой воздух наполнял комнату, медленно растягиваясь между ними. Жан сидел на полу, опираясь спиной о ножку дивана, и чувствовал не столько себя, сколько дрожь, оставшуюся в мышцах,— слабую, прозвучавшую, как эхо после громкого удара. Его дыхание выравнивалось слишком медленно, ломко, как будто каждое движение грудной клетки приходилось вытягивать вручную. Он был обессилен — настолько, что даже повернуть голову казалось задачей выше его сил. Рене всё ещё сидела рядом, близко, чуть ближе, чем позволила бы себе кто-то другой, но и не так близко, как несколько минут назад, когда она держала его, прижимала, не давая провалиться в темноту. На её коленях лежала его голова, но не от расслабленности, она сама поставила его так, как ставят раненого на подушку, чтобы он мог дышать ровнее. Её руки покоились на его плечах — лёгкие, тёплые, но всё ещё напряжённые. Она тоже дышала тяжело и не от физического усилия — от страха. Несколько минут Рене смотрела только на его грудь, за тем, чтобы она поднималась и опускалась. Каждое движение её пальцев было осторожным, как будто она боялась причинить боль одним неверным жестом и Жан чувствовал это: её страх, её растерянность, её… ответственность за него. Это было странным, тяжёлым и одновременно тёплым ощущением. Когда он наконец открыл глаза, не резко, а словно разлепив веки после долгого бега, он увидел её лицо над собой. Рене смотрела прямо на него, и в её взгляде было то, что он не знал, как выдерживать: нежность, испуг, злость, и что-то ещё — тёплое, глубокое, отчаянно живое. Сочетание, которое можно встретить только у человека, которому действительно не всё равно. — Ты… — её голос сорвался, и она сглотнула, собираясь с силами. — Ты напугал меня. Он хотел что-то сказать: поблагодарить, извиниться, прикоснуться к её руке, но горло было пустыней — сухой, жёсткой. Слова не находились,его губы только разомкнулись. — Прости… — выдохнул он едва слышно. Слово было слабым, но Рене услышала его так ясно, будто он крикнул. Она вздрогнула, её пальцы на его плечах усилили хватку — не больно, но крепко. — Не это нужно сейчас говорить, — сказала она тихо, но твердо. — Не извиняйся за то, что… что с тобой случилось. Это не твоя вина. Он моргнул, чувствуя, как на глаза наползают предательские тени усталости. — Но это… случилось перед тобой, — прошептал он. — Ты… не должна была… видеть опять. — Я должна была, — перебила она. — Потому что если бы я ушла… если бы я оставила тебя в таком состоянии… — она закрыла глаза на секунду, будто сама подавляя волну эмоций. — Я бы себе этого не простила. Он попробовал поднять руку, коснуться её ладони, но рука дрогнула и опустилась. Она сама взяла его пальцы, легко, осторожно, словно держала в ладони разбитое стекло и только тогда он увидел: её ноги тоже дрожали. Как у человека, которому пришлось сражаться со страхом, о котором никто не думал. Они долго сидели так — молча, почти неподвижно, слушая, как в комнате отзывается их дыхание. Время перестало существовать. Был только её голос, её тёплая ладонь, её дыхание, которое он слышал ближе, чем когда-либо и всё же даже в этой тишине оставался разлом. Он чувствовал его. Она — знала его. Первой заговорила Рене, её голос был почти шёпотом, но не из-за мягкости, а из-за тяжести слов, которые она наконец решилась произнести. — То, что я осталась… — она с трудом выдохнула, — Это ничего не отменяет. Эти слова ударили в грудь Жана мягко, но боль была глубже, чем если бы она закричала. Она не говорила их с холодом, говорила их с горечью того, кто не хочет уходить, но не может остаться прежней. Он закрыл глаза, потому что смотреть на неё в этот момент было слишком тяжело. Рене убрала руку с его плеча, отом — осторожно — убрала вторую, медленно поднялась, как будто каждый жест давался ей с усилием. Он остался сидеть на полу, слабый, разбитый, но живой. Она — стояла рядом, глядя на него сверху вниз. И между ними стояла правда. Не разрушение — но правда, которую он скрывал слишком долго. Она хотела уйти и не хотела, её дыхание дрожало, пальцы нервно сжимались и разжимались, а потом она тихо сказала: — Я… не знаю, что будет дальше. Жан открыл глаза, его голос был едва слышен: — Рене… пожалуйста… Но она покачала головой, не резко, не враждебно, а медленно — как человек, который принимает трудное решение. — Нам обоим нужно время, — сказала она. И шагнула назад. Шаг — всего один — но между ними он прозвучал как трещина по льду. Рене стояла перед ним ещё несколько долгих, густых секунд, словно что-то внутри неё боролось — не позволяло уходить сразу, не позволяло резко хлопнуть дверью. Она стиснула ноутбук в руках, как будто это был не предмет, а якорь, удерживающий её на месте. Снег, который она принесла с улицы, таял на её ботинках маленькими прозрачными каплями, и от этого в комнате пахло холодом и ночным воздухом. Глаза её всё ещё были блестящими — не от слёз, а от перенапряжения, которое прожгло её за последние полчаса; а губы слегка прикушены изнутри, как у человека, который собирает волю из разбросанных осколков. Она смотрела на него — долго, неизбежно, тяжело и в её взгляде он видел всё сразу: и боль, вызванную ложью; и злость, обожгшую её ночью; и нежность, которую она пыталась удержать подальше; и то самое глубокое, невыносимое человеческое сочувствие, которое она испытывала, когда он обрушился ей на руки, бессильный, трясущийся, задыхающийся. Это сочувствие и разрушало её больше всего. Она боялась его, боялась, что если останется — то простит. Слишком быстро, слишком легко и снова даст себе возможность быть раненной. И всё же она не отвела взгляд. — Я… — начала она, но голос предал, выдал слабость. Она быстро вдохнула, выровнялась, и когда заговорила снова, в голосе уже не было дрожи, только усталость, глубокая, не по годам тяжёлая. — Я должна уйти, Жан. Он поднял глаза, медленно, с усилием, как человек, который боится увидеть удар. Он хотел что-то сказать, но внутри всё сжалось — не позволило. Он только открыл рот и… ничего. Пустота, ни одного слова, способного удержать её. Она продолжила, тише, с каким-то странным теплом, будто каждый звук она выдыхала через рану: — Я не злюсь сейчас. Не так, как раньше… — она покачала головой еле заметно. — Просто… мне нужно понять, кто ты. Мне нужно прийти в себя. Мне нужно… — она закрыла глаза на секунду, словно слова давались ей с болью, — Отделить то, что я чувствую, от того, что я узнала. Он впервые поднялся на колени, но не чтобы остановить её. Просто потому что сидеть на полу перед ней казалось неправильным, почти унизительным, не перед ней, а перед собственной виной. Ему хотелось подойти ближе, хотя бы один шаг, но тело будто держала невидимая преграда — страх причинить ей ещё боль. — Рене… — выдохнул он. Это было даже не имя, а просьба, молитва, жалкий остаточный звук человека, который не умеет больше ничего предложить, кроме собственной вины. Но она покачала головой раньше, чем он смог продолжить. — Не сейчас, — сказала она. — Не в таком состоянии. Не ты. И не я. Нам обоим… — она остановилась и сжала пальцы сильнее, будто пыталась удержаться от чего-то, — Нам обоим нужно время. Он кивнул. Не потому, что хотел, а потому что понимал: любое другое движение, любое слово, любое «останься» — только сделает хуже. Она уже была на грани и он сам довёл её до этой грани. Она сделала шаг назад, эти несколько сантиметров боли отдались в его груди так остро, как будто кто-то медленно надавил на свежее синящееся место под ребрами, потом второй шаг и ещё один. Она шла к двери не уверенно и не спеша, а как человек, который знает: если задержится хоть на секунду, хоть на вдох дольше, то всё, что она пытается удержать внутри, прорвётся наружу. Рука потянулась к дверной ручке, но она остановилась, не обернулась, просто стояла, прикасаясь к холодному металлу, как будто собиралась с силами. И тогда, почти не слышно, она сказала: — Ты не один, Жан. Даже если тебе кажется, что так, но… это не значит, что я готова всё забыть. Он закрыл глаза, потому что так было легче вытерпеть. Она повернула ручку, дверь мягко, почти беззвучно распахнулась, в комнату ворвался запах снега и морозной ночи. Рене ушла, не хлопнула дверью, не ускорила шаг, не побежала. Она просто ушла и когда дверь закрылась, именно мягкий, тихий, почти ласковый щелчок стал тем звуком, который разбил его куда сильнее, чем любой крик. Жан остался в тишине, слишком большой, слишком звенящей, слишком живой. Он смотрел на ту дверь, словно мог заставить её открыться силой взгляда, но она оставалась неподвижной. Комната была тёплой, но внутри него снова поднимался холод — тот, что он уже знал, тот, что жил в нём до неё, тот, что, казалось, вернулся отметить победу. Жан стоял в этом теплом доме, окружённый светом ламп и запахом её шарфа, который ещё не успел исчезнуть, и впервые по-настоящему понял: он может потерять её совсем. Дверь захлопнулась, тихо, почти мягко, словно сама Рене, даже уходя, не хотела причинять ему лишней боли, но этот тихий звук отозвался внутри так, будто огромный кусок чего-то невыносимо важного оторвали от него с мясом. Тишина разлилась по дому мгновенно, растеклась по углам, по полу, по потолку и стала не пустотой, а давлением, тяжёлым, как слой мокрого снега, нависающий над крышей. Жан стоял какое-то время, так и не двигаясь, будто его прибили к полу невидимыми гвоздями, а потом очень медленно опустился на край дивана, словно у него забрали опорные кости. От напряжения у него заслезились глаза, он смахнул слезу тыльной стороной ладони, раздражённо, почти сердито. Он не плакал. Нет. Это была слабость, физическая реакция на дыхание, на то, что лёгкие до сих пор сжимались как в капкане. «Я не справлюсь», — впервые за много месяцев пронеслось в голове ясно, отчётливо, честно. Не как истерика, а как признание. Он медленно наклонился вперёд, взял свой телефон. Некоторое время просто держал его в руке, будто это был тяжёлый, опасный предмет, пальцы дрожали. Он не открывал никаких приложений, просто смотрел на чёрный экран, в котором отражались его собственные уставшие глаза и затем, с тем внутренним усилием, которое обычно требуется, чтобы подняться с колен после сильного удара, он включил телефон и пролистал контакты. Имя Бэтси Добсон стояло там, где всегда, спокойно, ровно, привычно, но сегодня этот контакт казался ему пугающим. Как вход в кабинет, где придётся говорить правду. Он провёл пальцем по экрану, остановился, закрыл глаза и нажал. Гудок прозвучал слишком громко, ещё один, он едва дышал, пока ждал. Хотел оборвать звонок, хотел бросить телефон, хотел исчезнуть, но не смог, потому что внутри уже ничего не оставалось, что могло бы держать его в одиночестве. — Жан? — Бэтси взяла трубку быстро, голос у неё был удивлённо-мягкий, сонный, но моментально настороженный. — Всё в порядке? Сейчас ведь поздно… Он открыл рот и замолчал, голос застрял в горле, смог издать только легкий вздох. Бэтси поняла, тон её изменился сразу, стал уверенным, чутким, деловым, но тёплым. — Жан. Скажи мне хоть что-то. Ты сейчас один? Он сглотнул, и воздух поцарапал горло. — Я… — голос прозвучал хрипло, как чужой, — я… не справляюсь. Пауза. Тихая, тяжёлая, но не осуждающая. — Хорошо, — сказала Бэтси ровно. — Я тебя слышу. Скажи, что случилось. Он закрыл глаза, почувствовав, что дрожь в руках усилилась. Слова вырывались обрывками: — Я… был не честен. С человеком, который… — голос сорвался, — который… важен для меня. И всё… рухнуло. И я… я снова… — он вдохнул резко, почти болезненно, — я снова потерял контроль. Сильно. Он слышал, как Бэтси тихо выдохнула, не от раздражения, а от понимания того, насколько тяжело ему это произносить. — Понятно, — мягко сказала она. — Жан, ты сейчас в безопасности? Ты дома? Он кивнул, потом вспомнил, что она не видит. — Да. — Дышать получается? — Не очень, — честно признал он, — Но лучше, чем… минуту назад. — Хорошо. Мы пройдём через это шаг за шагом, — сказала Бэтси . — Ты молодец, что позвонил. Это самое трудное. Пауза. — И ты не один. Понял? Опять эта фраза. Опять, но она возвращает чувство приземленности, возвращает его. — Спасибо… — прошептал он. — Я просто… не знаю, что делать. — Тогда мы разберёмся вместе, — ответила Бэтси спокойно. — Начнём с дыхания, потом с того, что ты чувствуешь, а потом подумаем о том кто этот человек. О том, что ты можешь сделать дальше. — её голос стал чуть мягче, — Ты не сломан, Жан. Ты перепуган это разное. И он впервые позволил себе поверить хоть на секунду, что он действительно не один. Неужели это не ложь. — Жан? — мягко позвала Бэтси , когда в трубке снова повисла тишина. — Ты сказал, что… человек, которого ты ранил… важен. Хочешь поговорить об этом? Он выдохнул, тихо, коротко, будто воздух вырывался из слишком узкого пространства. Плечи его опустились, телефон едва не выскользнул из руки, всё внутри было слишком открытым, слишком обнажённым после приступа и он чувствовал, как эмоции подступают, словно тёплая вода, поднимающаяся выше и выше. — Она… — начал он, но голос сорвался. Он прикрыл глаза, пытаясь собрать себя хоть немного, и попытался снова, — Она… не просто человек, Бэтси . — Я слушаю, — её голос тёплый, терпеливый, спокойно укрывающий его. — Я пытался думать о ней… как о коллеге. Как о знакомой, — он говорил медленно, будто выбирал каждое слово, осторожно ощупывая внутренние раны. — Пытался держать дистанцию, быть ровным, корректным. — Он нервно провёл ладонью по лицу. — Но каждый день… каждый чёртов день… она разрушала что-то во мне. В хорошем смысле. Бэтси не торопила, не дышала в трубку слишком громко, она давала ему пространство. Она была рядом и слушала его, она слышала его. — Когда она говорила… — Жан проглотил комок, с трудом, — Я впервые чувствовал, что… жив. Что я могу быть собой, а не этим… страхом, не этим псевдонимом, не этим… беглецом от собственной тени. — он усмехнулся. — Она смотрела на меня так, будто я… нормальный. Просто человек и я так отчаянно хотел это сохранить, что… соврал ей, изо всех сил, до самого конца. — Ты не соврал ей, — мягко поправила Бэтси. — Ты защитился. Его дыхание стало сбивчивым. — Это не оправдание, — прошептал он. — Она… она заслуживала правды с самого начала. Она поверила бы, она… она приняла бы меня целиком. Я знаю. — он сглотнул. — И это пугало меня ещё сильнее. Бэтси тихо выдохнула, как человек, который слышит самое важное признание. — Жан, — сказала она спокойно, но глубоко, — Мне кажется, ты не о доверии боишься сейчас говорить. Ты говоришь… о другом. Он замолчал, пауза была такой плотной, что казалось, воздух в комнате стал гуще. Бэтси продолжила: — Ты чувствуешь к ней что-то большее? Жан прикрыл глаза, губы его дрогнули, он обхватил рукой затылок, как будто пытался удержать мысли внутри черепа, чтобы они не вырвались слишком быстро. — Я… я не имею права, — произнёс он шёпотом. — Это не ответ. Он сжал зубы. — Это… неправильно, Бэтси. Я старше. Я испуган. Я сломан. Я прячусь за псевдонимом. Я причиняю ей боль. Я… не могу… — он сделал резкий вдох, но воздух оказался ледяным, и голос сорвался на хрип. — Не должен к ней… так относиться. — Но ты относишься? — мягко уточнила Бэтси. Длинная тягучая тишина, ощутимая, как снежная вьюга за окном. Жан закрыл глаза, опустил голову, сжал телефон сильнее, чем нужно. Он долго не отвечал, так долго, что это уже и было ответом, когда наконец заговорил. голос был тихим, сдавленным, будто он срывал внутри себя последний слой защиты: — Да. Бэтси не вмешалась, не поздравила, не уколола. Просто оставалась рядом в тишине. Он вдохнул, глубже, чем за последние несколько минут. — Я… — его голос дрогнул. — Я думал, что это просто привязанность, простое человеческое тепло… после месяцев пустоты, но нет. Это… больше, гораздо больше и мне от этого… страшно. — Чувства часто пугают, — тихо сказала она. — Особенно когда они настоящие. Он прикрыл глаза ладонью, словно пытаясь спрятаться от самого себя. — Я… не хотел этого. Я пытался держаться на расстоянии. — Он усмехнулся, горько, безрадостно. — Но она ломает все расстояния, даже когда стоит в десяти шагах, даже когда уходит. — Он судорожно вздохнул. — Особенно когда уходит. Бэтси сказала мягко, но серьёзно: — Жан… если ты так чувствуешь, это уже не исчезнет. Это можно только прожить и выбрать — что ты будешь с этим делать. Он посмотрел в стену, пустой взгляд, словно сквозь неё и прошептал: — Я… люблю её? Он услышал собственные слова и будто оступился внутри себя, слово было страшным, непривычным, слишком громкими, но оно прозвучало правдой. Пугающей, но правдой. Бэтси ответила очень тихо: — Я думаю… ты уже знаешь ответ, а если спросил — значит, он давно в тебе. И Жан впервые за долгое время не смог сдержать тяжёлый, рваный выдох, похожий на всхлип, но без слёз.