Три вопроса и...

Первый день сентября. Воздух уже отдавал прохладой, а в Министерстве Магии царила привычная предутренняя суета. Гермиона, с бумажным стаканчиком с двойным эспрессо в одной руке и портфелем в другой, подошла к знакомой двери их общего кабинета в Отделе Тайн. Она сделала глубокий вдох. Возвращаться было странно. Почти год с того дня, когда всё началось. Год боли, страха и… его молчания. Она толкнула дверь и замерла на пороге. За её столом сидел Северус Снейп. Он сидел неподвижно, его спина была к ней, а его внимание было полностью поглощено небольшим предметом, который он держал в руках. В слабом свете лампы она узнала ту самую колдографию. Ту, что Джинни сделала в Норе, в тот день, когда всё изменилось. На снимке они с ним стояли рядом. Он смотрел куда-то в сторону с привычной гримасой, но уголок его рта был чуть приподнят, а её плечо слегка касалось его руки. В её глазах светилось что-то, среднее между вызовом и нежностью. Он смотрел на эту фотографию так, словно пытался разгадать самую сложную загадку своей жизни. Его поза была не просто задумчивой — она была полной капитуляции. Все эти недели бегства, все стены, что он выстраивал, рухнули в этой тишине перед крошечным движущимся изображением. Он, должно быть, слышал, как она вошла, но не подал виду. Он просто продолжал сидеть, держа в руках доказательство того, что между ними было что-то настоящее. Что-то, что не смогли уничтожить ни пытки Малфоя, ни его собственное отчаяние. Гермиона медленно вошла и поставила второй стаканчик с кофе — тот, что она по старой привычке купила и ему, — на его привычное место на столе. Звук, наконец, заставил его шевельнуться. Северус не стал резко оборачиваться. Медленно, почти нехотя, он положил колдографию на стол и повернулся к ней. Он не извинился. Не попытался объяснить своё отсутствие. Не сказал ни слова. Он просто посмотрел на неё. И в его тёмных, бездонных глазах она прочитала всё. Всю боль их разлуки. Всю тщетность его побега. Всю яростную, отчаянную надежду, которую он больше не в силах был подавлять. И она поняла. Он не пришёл, чтобы работать. Он пришёл домой. Он замер, превратившись в изваяние, высеченное из напряжения и страха. Каждый мускул был напряжён до предела, готовый отпрянуть, оттолкнуть, защититься привычной колкостью или ледяной стеной молчания. Он видел, как она подходит, чувствовал её тепло, и всё в нём кричало об опасности, о необходимости бежать, спасать её от самого себя. Но когда её руки обняли его, а голова уткнулась в его грудь, где под тонкой тканью мантии бешено колотилось сердце, все его защитные барьеры рассыпались в прах. Он не поднял рук, чтобы ответить на объятие, но и не оттолкнул её. Он просто стоял, дыша её запахом — кофе, бумаги и чего-то неуловимо своего, её, — и позволял этому ощущению заполнять пустоту, которую он так тщетно пытался заткнуть работой и одиночеством. И тогда она заговорила, её голос, приглушённый тканью его мантии, был тихим, но абсолютно твёрдым, без намёка на просьбу. Это был ультиматум. — Если ты снова оттолкнёшь меня, — прошептала она, — я уйду. Навсегда. И на этот раз не стану искать. Эти слова ударили его сильнее любого «Круциатуса». Они не оставляли ему выбора. Не оставляли ему его жалкого, привычного к самобичеванию выхода. Она предлагала ему всё — себя, их будущее, этот хрупкий, едва уловимый шанс на счастье. И требовала взамен лишь одного — чтобы он перестал бороться с ней и с самим собой. Он закрыл глаза, и его собственное дыхание наконец вырвалось из лёгких долгим, сдавленным стоном. Это был звук капитуляции. Звук того, как последняя стена рухнула, погребя под обломками все его страхи и сомнения. И только тогда его руки медленно, почти нерешительно, поднялись и обняли её в ответ. Сначала осторожно, будто боясь причинить боль или сломать, а потом — с той самой яростной, отчаянной силой, что копилась в нём все эти месяцы разлуки. Он прижал её к себе, чувствуя, как её тело откликается, как оно, такое же израненное, ищет в нём опору. Он не сказал, что простил себя.

***

Тёплый осенний вечер застилал окна особняка Принцев рыжими сумерками. В гостиной, освещённой лишь мерцающим экраном телевизора и огнём в камине, было тихо и уютно. — В честь твоего дня рождения, — его голос, низкий и ровный, нарушил тишину, — я разрешаю тебе задать мне три вопроса. Любых. Гермиона повернулась к нему, понимая всю значимость этого дара. —Расскажи мне о них. О Принцах. Почему этот дом... чувствуется иначе, чем тот, в котором ты вырос? Северус замер. Вопрос коснулся самой древней, самой болезненной части его прошлого. —Тот дом в Паучьем Тупике... — он произнёс это слово с плохо скрываемым отвращением, — был не поместьем. Это была конура. Пропитанная запахом дешёвого виски и ненависти. Мой отец... маггл... видел во мне лишь уродство, ошибку. — Он провёл рукой по полированному дереву подлокотника, и его взгляд стал отстранённым. — Принцы... они были другими. Древняя кровь, знания, переходящие из поколения в поколение. Эта библиотека, эти стены... они помнят тишину учёных. Моя мать... — он запнулся, и это имя, казалось, обожгло ему губы, — она была сильнее всей той грязи. Она принесла сюда свои книги, свои зелья. Она пыталась сделать это место убежищем, когда сбежала сюда после смерти своего отца. Но её сломили. — Он посмотрел на огонь в камине. — После её смерти... он снова стал просто камнями. Пока... — он не закончил, но его взгляд скользнул по ней, давая понять: пока ты не вошла сюда. —В своей жизни... о чём ты жалеешь больше всего? Не о том, что сделал по принуждению. О выборе, который ты сделал сам. Воздух в гостиной стал ледяным. Он отвел взгляд, его челюсть напряглась. —О том, что потратил так много лет, пытаясь заслужить прощение у призраков, — наконец вырвалось у него, тихо и горько. — У мёртвых. У Дамблдора. У Лили. — Его пальцы сжались. — Я носил эту вину как единственную возможную идентичность. Я позволял ей определять каждый мой шаг, отравлять каждый возможный момент покоя. Я сжёг лучшие годы своей жизни на алтаре искупления, которого... которого, возможно, никогда и не существовало ни для кого, кроме меня самого. Это... бесполезная трата. Самая большая в моей жизни. —Северус, — её голос был тихим, но твёрдым. — Что тебе нужно, чтобы быть счастливым? Не для покаяния, не для искупления. Просто... чтобы быть счастливым. Он замер, будто этот вопрос был физическим ударом. Он поднялся, подошёл к дивану и опустился перед ней на одно колено, его руки нашли её руки. —Это, — прошептал он, и в его глазах была обнажённая, беззащитная правда. — Только это. Северус внезапно замолчал, и в его глазах мелькнула тень нерешительности, смешанной с твёрдой решимостью. Он поднялся с колен и, не говоря ни слова, вышел из гостиной. Гермиона слышала его шаги, удаляющиеся вглубь особняка, и лёгкое беспокойство шевельнулось в её груди. Но вскоре он вернулся. В его руках была небольшая коробочка из потёршегося тёмно-бордового бархата. Он снова опустился перед ней на колени, и на этот раз его поза была не просто жестом уязвимости, а полным, осознанным подношением. Он открыл крышку. Внутри, на мягком шелке, лежало кольцо. Не вычурное, не усыпанное бриллиантами, но невероятно элегантное. Тонкий ободок из бледного золота, а в его центре — крупный овальный сапфир глубокого, почти ночного цвета, обрамлённый мелкими, словно роса, бриллиантами. Оно дышало историей и сдержанной силой. — Это… кольцо моей матери, — его голос был низким и на удивление ровным, но Гермиона видела, как напряжены его пальцы, сжимающие коробку. — Эйлин Принц. Единственное, что ей удалось сохранить и вынести из того… места. Оно хранило её. Как и этот дом. Он сделал паузу, его тёмные глаза поднялись на неё, и в них не было ни тени сомнения, лишь тихая, безграничная серьёзность. —Я не могу предложить тебе лёгкую жизнь. Моё прошлое… оно всегда будет частью меня. Но я могу предложить тебе всё, что у меня есть. Это кольцо. Это наследие. И мою фамилию. Он вынул кольцо из коробки, и сапфир вспыхнул в свете камина. —Я хочу, чтобы ты стала Гермионой Снейп. Хозяйкой этого поместья. Моей женой. — Он смотрел на неё, не отрываясь, и в его взгляде была вся его душа — израненная, гордая и нашедшая, наконец, точку опоры. — Если… если ты согласна делить со мной это бремя. И эту… странную, хрупкую возможность счастья, которую мы, против всех убеждений, сумели найти. Тишина, повисшая после его слов, была густой и звенящей. Она длилась не секунды, а целую вечность, в течение которой Северус, не двигаясь и не дыша, наблюдал за каждым изменением в её лице. Он видел, как её взгляд скользит по кольцу, по его лицу, погружаясь вглубь самой его сути, взвешивая всю тяжесть его прошлого и хрупкую надежду их будущего. И тогда она медленно кивнула. Это был не резкий, восторженный жест. Это было спокойное, глубокое и безоговорочное принятие. Принятие его. Всего. Со всеми его шрамами, демонами и этой горькой, трудной любовью. Она молча протянула ему левую руку. Пальцы её слегка дрожали. Северус выдохнул — рывком, будто только сейчас вспомнив, как дышать. Его собственные пальцы, обычно такие точные и уверенные, дрожали ещё сильнее, когда он взял её руку. Он с невероятной, почти болезненной бережностью надел кольцо на её безымянный палец. Тёмный сапфир идеально лег у основания пальца, словно всегда был её частью. Он поднял взгляд, чтобы встретиться с её глазами, и увидел, как по её щекам медленно скатываются слёзы. Но это были не слёзы боли или печали. Это были слёзы того же освобождающего облегчения, что когда-то вырвалось и из него. Он не стал их стирать. Не сказал ни слова. Вместо этого он наклонился и прикоснулся губами к её губам. Этот поцелуй был не похож ни на один из предыдущих. В нём не было ни страсти их первых прикосновений, ни отчаянной ярости примирения. Это был поцелуй-клятва. Тихий, безмолвный и бесконечно нежный. И он чувствовал на своих губах солёный вкус её слёз. Вкус прощения, принятия и начала. Их начала. Когда они наконец разомкнули губы, он не отстранился, а просто прижал лоб к её лбу, их дыхание смешалось в едином ритме. — Гермиона Снейп, — прошептал он, и её имя с его новой фамилией прозвучало на его устах как самое священное и самое пугающее заклинание из всех, что он когда-либо знал.

***

Сумерки на Хэллоуин окрасили небо в грязно-оранжевые тона, когда они аппарировали прямо на порог особняка Принц. Воздух был прохладен и пах дымом и опавшими листьями. В руках у Гермионы болталась тыква для вырезания, а Северус нёс пару бутылок старого вина для вечера. Но едва его нога коснулась полированного камня порога, он замер. Его поза мгновенно изменилась — спина выпрямилась, голова слегка наклонилась, словно прислушиваясь. Его пальцы сжали горлышко бутылки. — Что-то не так, — произнёс он тихо, не вопрос, а констатацию. Его взгляд, острый и настороженный, скользнул по фасаду дома, по неподвижным шторам на окнах, по самой двери. Гермиона остановилась рядом, её весёлое настроение мгновенно улетучилось. Она знала это его состояние — состояние бывшего шпиона и солдата, чьи инстинкты, отточенные годами опасности, редко ошибались. — Крошка? — позвала она, но домовик не появился с привычным писком. — Тише, — предупредил Северус, беззвучно вынимая палочку. Он медленно, бесшумно отодвинул её за спину, принимая защитную стойку. — Дверь… её притвор приоткрыт. Крошка никогда не оставляет её неплотно закрытой. Воздух вокруг них словно сгустился. Веселье Хэллоуина испарилось, уступив место старому, знакомому напряжению. Особняк, обычно ощущавшийся как их крепость, вдруг стал молчаливой, потенциальной угрозой. И они оба знали — их тихий семейный вечер только что превратился во что-то совершенно иное. Всё произошло за долю секунды. Из-за тени колонн у ворот метнулся тёмный предмет. Не луч заклинания, а что-то тяжёлое и круглое. Снейп инстинктивно рванулся вперёд, заслоняя Гермиону собой, и одновременно взметнул палочку. —Протего! Но щит, способный отразить «Авада Кедавра», лишь дрогнул, когда о него с глухим стуком ударилась металлическая капсула. Это была не магия. Это была физика. Из сумрака сада вышли несколько фигур в масках. Один из них, высокий и тощий, издал хриплый, торжествующий смех. —Смотри-ка! Старый змей думал о всём! Поставил защиту от нас… — его голос сорвался на визгливый крик, — но не от маггловского оружия! И ад вырвался на свободу. Резкие, оглушительные хлопки, незнакомые и оттого ещё более ужасающие, разорвали вечернюю тишину. Яркие вспышки выстрелов ослепили их. Пули, противные, бездушные куски металла, со свистом впивались в каменные стены особняка, высекая снопы искр. Стекло в окнах с треском разлетелось. — Вниз! — зарычал Снейп, с силой прижимая Гермиону к земле за укрытием массивного цоколя фонтана. Но это было только начало. Свист, другой, более тонкий, пронзил воздух. Небольшая, цилиндрическая граната перелетела через их укрытие и покатилась по гравию прямо к парадной двери. — Депульсо! — проревел Снейп, отшвыривая её обратно в сад. Последовал оглушительный взрыв. Земля содрогнулась, осыпая их гравием и пылью. Крики из сада свидетельствовали, что он попал в цель, но выстрелы не прекратились. Они стреляли беспорядочно, заливая фасад дома свинцовым ливнем. Они были в ловушке. Их магия была бессильна против этой примитивной, сокрушительной силы. И пожиратели знали это. Время растянулось, превратившись в хаотичный кошмар. Снейп, прижимая бесчувственную Гермиону к груди одной рукой, другой отчаянно метал заклинания. Но его щиты дробились под градом пуль, а контратаки терялись в темноте сада, не достигая хорошо укрывшихся нападавших. Он слышал их торжествующие крики, видел, как штукатурка на стенах его родового гнезда осыпается под маггловским шквалом. Ярость и бессилие душили его горло. Он не мог поднять голову, не мог рискнуть, не мог оставить её. Именно в этот момент, когда ситуация казалась безнадёжной, в конце аллеи с двумя громкими хлопками аппарировались Гарри и Джинни. Они стояли с блюдом тыквенного пирога и бутылкой эля, их лица, оживлённые предвкушением вечера, на мгновение застыли в шоке при виде разворачивающегося ада. — Великий Мерлин! — выдохнула Джинни, роняя пирог. Гарри действовал молниеносно. Он не стал вступать в перестрелку. —Пертрификус Тоталус! — его заклинание, мощное и сконцентрированное, ударило не по пожирателям, а по самой земле перед ними. Мгновенно участок газона превратился в сплошной лёд, сковывая ноги нападавших. В ту же секунду Гарри швырнул в небо свой патронус — серебряного оленя. Ослепительно яркий, он помчался в сторону Министерства, оставляя за собой шлейф света — безмолвный, но ясный крик о помощи. Джинни, не теряя ни секунды, метнула серию оглушающих заклинаний в сторону сада, пользуясь замешательством, которое вызвал Гарри. Её заклятья были точными и яростными, заставляя пожирателей искать укрытие. Этих нескольких секунд хватило. С воем и грохотом с неба спикировали десяток авроров на мётлах. Ситуация изменилась мгновенно. Ошеломлённые и атакованные с двух сторон, пожиратели, вооружённые своим маггловским оружием, были быстро обезврежены, скованы и обездвижены. Гарри, не обращая внимания на авроров, уже бежал к фонтану, где Снейп, всё ещё прижимая к себе Гермиону, медленно поднимался на ноги. Его лицо было искажено не яростью, а леденящим душу, абсолютным ужасом. Он смотрел на бледное, безжизненное лицо Гермионы, и его руки дрожали. — Она… — его голос сорвался. — Они… пуля… или осколок… я не… — Она дышит, — быстро сказал Гарри, опускаясь рядом и осторожно проверяя её пульс. — Снейп, она дышит. Это, кажется, просто сотрясение. Но нужно в Мунго. Сейчас же. Снейп лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд был прикован к тёмной полосе крови у неё на виске. Их свадьба, их будущее, их хрупкое счастье — всё это снова повисло на волоске, разбитое призраками его прошлого, нашедшими новый, подлый способ нанести удар. Он даже не вспомнил о существовании аппарации. Мир сузился до одной точки — до неё, бесчувственной и бледной в его объятиях. Он просто вцепился в неё и рванулся вперёд, и реальность с искажённым рёвом подчинилась, выбросив их прямо в ярко освещённый, шумный холл приёмного покоя Святого Мунго. — ПОМОГИТЕ! — его рёв, хриплый и дикий, перекрыл весь больничный гомон. Он не был похож на себя. Это был крик загнанного зверя, крик отца, теряющего ребёнка, крик человека, у которого вырывают душу. — ЦЕЛИТЕЛИ! СРОЧНО! Медсёстры и дежурные целители бросились к нему, их лица вытянулись при виде знаменитого (или печально известного) Северуса Снейпа, окровавленного, с помертвевшим лицом, прижимающего к себе бесформенное тело Гермионы Грейнджер. Её забрали у него. Быстро и эффективно, уложив на каталку и покатив вглубь отделения. Его руки, внезапно опустевшие, повисли плетьми. Он сделал шаг, чтобы последовать за ними, но твёрдая рука пожилого целителя преградила ему путь. — Мистер Снейп, вам нужно подождать. Вы только помешаете. Он хотел наорать, пригрозить, снести этого человека с пути. Но в его глазах не было сил. Он видел только захлопывающуюся дверь в процедурную. И тогда он остался один. Он медленно отступил в коридор, его спина наткнулась на холодную стену, и он съехал по ней на пол, не в силах больше держаться на ногах. Он сидел на холодном кафеле, в ярко освещённом, бездушном коридоре, и смотрел на свои руки. На её кровь, тёмными каплями засохшую на его пальцах и мантии. На царапины от гравия. Он сжал кулаки, но дрожь в них не прекращалась. Он сидел так, не двигаясь, превратившись в статую отчаяния. Мимо проходили люди — пациенты, целители, посетители. Они бросали на него странные взгляды, но никто не решался подойти. От него исходила аура такой немой, сконцентрированной агонии, что она отталкивала всех. Он не видел их. Он видел только её. Её улыбку за завтраком. Её сосредоточенный взгляд над свитком. Её глаза, когда она сказала «да». И её лицо, безжизненное и бледное, с кровавой раной на виске. Он не молился. Он не верил в богов. Он просто сидел и молча требовал от вселенной, от магии, от самой Смерти — чтобы она вернула её. Чтобы она забрала его вместо неё. Он заключал в уме сделки, отдавая всё, что у него было, всё, что он мог предложить — свою жизнь, свою душу, вечное проклятие — лишь бы услышать, что она будет жива. Время потеряло смысл. Он сидел в этом коридоре, в луже собственного страха и вины, и ждал. Ждал приговора. Потому что без неё всё — его недавно обретённое счастье, его дом, его будущее — снова превращалось в ту самую, холодную и беспросветную пустоту, из которой он едва сумел выбраться. Снова белые стены. Снова приглушённый гул магических мониторов, отсчитывающих ритм жизни, который казался таким хрупким. Снова тягучие, мучительные часы ожидания в коридоре, пока за дверью решалась его судьба. Дверь открылась, и вышел усталый Резерфорд Поук. —Пуля прошла навылет, повредив лишь мягкие ткани и вызвав сотрясение, — отчеканил целитель, вытирая руки. — Осколки извлечены, раны зашиты. Физически она стабильна. Теперь всё зависит от неё. И от времени. Её перевезли в палату. И снова, как и тогда, Северус занял свой пост в кресле у её кровати. Та же поза, тот же неподвижный взгляд, прикованный к её лицу. Но на этот раз в его глазах не было ярости или отчаяния. Было нечто худшее — леденящее, бездонное чувство обречённости. Снова. Это слово звенело в его черепе,как набат. Снова она здесь, в больничной койке. Снова её жизнь висит на волоске. Снова он сидит рядом, беспомощный, ничего не могущий поделать. И снова всё из-за него. Не какая-то абстрактная вина за прошлое. А конкретная, осязаемая. Это его дом атаковали. Его враги нашли её. Его неспособность предвидеть каждый возможный удар привела к тому, что она лежит здесь с пулевым ранением. Он смотрел на её бледное лицо, на повязку на голове, и каждый вдох давался ему с болью. Он думал о кольце на её пальце. О фамилии Снейп, которую она согласилась принять. Он предлагал ей защиту, наследие, семью. А принёс только боль и кровь. Его собственная рана на плече, которую ему даже не дали как следует обработать, тупо ныла, но эта боль была ничто по сравнению с грызущим чувством, что он — её проклятие. Что его любовь была самым опасным, что когда-либо случалось в её жизни. Он не плакал. Он просто сидел, погружённый в молчаливый, беспощадный суд над самим собой. И приговор был очевиден: он был несчастьем для той, кого любил больше жизни. И единственным верным решением, возможно, было бы исчезнуть, как он пытался сделать раньше. Но теперь даже на это у него не хватало сил. Он был прикован к этому креслу её страданием и той нитью надежды, которая, вопреки всему, всё ещё теплилась в самом тёмном уголке его души. Он был её тюремщиком в этой больнице и в этой жизни. И это знание было хуже любой пытки. Сон, когда он наконец настиг его, был не отдыхом, а продолжением пытки. Он снова стоял в подвале поместья Лион, но на это время Гермиона смотрела на него не с болью, а с холодным, безразличным презрением. Кровь сочилась из раны на её виске, но её голос был чист и ядовит. — Ты видишь? — говорила она, и каждое слово било его, как плеть. — Всё, к чему ты прикасаешься, превращается в пепел. Твоя любовь — это смертельный груз. Ты — моё проклятие, Северус. Единственное, что ты можешь для меня сделать — это исчезнуть. Он пытался закричать, сказать, что любит её, что защитит, но его голос не издавал ни звука. Он пытался шагнуть к ней, но его ноги были врощены в каменный пол. Он мог только смотреть, как она разворачивается и уходит, её фигура растворяется в темноте, а с её пальца падает и с грохотом катится по камням кольцо с сапфиром — символ всего, что он предложил и что разрушил. Он рванулся вперёд, отчаянно, с рыком, вырвавшимся из самой глотки — — и проснулся. Резкий, короткий вдох, сердце колотилось где-то в горле. Он был всё в том же кресле, в больничной палате. Свет утреннего солнца резал глаза. И его взгляд тут же устремился на кровать. Она лежала неподвижно, но её лицо было спокойным. Мониторы по-прежнему мерно пикали. Он провёл дрожащей рукой по лицу, смахивая несуществующую влагу и пытаясь стереть остатки кошмара. Но ощущение ледяной пустоты, оставленное сном, не проходило. Оно впилось в него когтями, шепча знакомые, отравляющие истины. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но образ её уходящей спины стоял перед ним так же ясно, как и во сне. Он просидел так до самого утра, зажатый между кошмаром и тихим ужасом реальности, в которой она всё ещё могла сделать тот же выбор.

***

Сознание возвращалось к Гермионе медленно, пробиваясь сквозь ватную пелену и тупую боль в виске. Она моргнула, уставившись в белый больничный потолок. Святое Мунго? Почему? Она попыталась приподняться, и резкая боль в плече заставила её тихо ахнуть. Повязка на голове, синяки… Что случилось? И тогда её взгляд упал на кресло в углу палаты. В кресле, в неестественной позе, спал Северус Снейп. Гермиона замерла, охваченная леденящим недоумением. Почему он здесь? Её память лихорадочно пыталась выстроить события. Последнее, что она помнила ясно… Подготовка. Завтра её первый рабочий день в Отделе Тайн. Её новый начальник — Северус Снейп. Человек, который, как она твёрдо знала, терпеть её не мог. Она ложилась спать, полная нервного ожидания и решимости доказать ему свою компетентность. А теперь… теперь она здесь, вся в синяках, а он спит в её палате. Выглядел он ужасно — бледный, осунувшийся, его одежда была в пыли и… это кровь? Его волосы, обычно уложенные с педантичной аккуратностью, были всклокочены. Осторожное движение, которое она сделала, пытаясь лучше разглядеть его, оказалось достаточным. Его веки мгновенно взлетели, и тёмные глаза уставились на неё. В них не было привычной насмешки или холодности. В них была дикая, животная тревога, которая испугала её ещё больше. Он резко поднялся, его кресло отодвинулось с скрипом. —Ты в сознании, — произнёс он, и его голос был хриплым от невысказанных эмоций. Он сделал шаг к кровати, его рука непроизвольно дёрнулась, будто он хотел к ней прикоснуться, но он сжал её в кулак и опустил. Гермиона не могла отвести от него взгляд. Что-то было не так. Ужасно не так. —Профессор Снейп? — тихо произнесла она, и в её голосе прозвучала неуверенность, которую он не слышал от неё уже очень давно. — Что… что произошло? Почему я здесь? Я… я должна быть на работе. Сегодня мой первый день. Она увидела, как его лицо исказилось от чего-то, похожего на физическую боль. Он смотрел на неё так, будто видел призрака. — На вас… напали, — сказал он, и его тон был вымученно-нейтральным, но в нём дрожала какая-то странная, сдерживаемая паника. — Вы получили травму головы. — Но почему… почему вы здесь? — спросила она, не в силах сдержаться. Это был самый безумный элемент всей этой безумной ситуации. Он замер. Казалось, он ищет слова, любое объяснение, кроме правды. Правды, которую она больше не помнила. —Я… был на месте происшествия, — наконец выдохнул он, отводя взгляд. — Как ваш начальник, я несу ответственность. Он лгал. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела. Но почему? И что скрывало это пустое место в её памяти? Она смотрела на этого человека — измождённого, напряжённого, смотрящего на неё с какой-то невыразимой мукой — и понимала, что пропустила нечто очень и очень важное.