Потеря надежды

Резкий, почти бегущий шаг Снейпа вынес его из палаты прямо в ярко освещённый, бездушный коридор. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, но он его не слышал. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный рёв. Стены, казалось, сходились, давя на него. Воздух стал густым, как сироп, и он не мог вдохнуть. Он прислонился к холодной стене, его грудь судорожно вздымалась, пальцы впились в штукатурку, пытаясь найти точку опоры в уплывающем мире. — Не может… быть… — хрипло вырвалось у него, больше похожее на стон. — Снейп! Гарри, направлявшийся к палате, увидел его и мгновенно изменился в лице. Он бросился к нему, хватая за плечи. — Северус! Дыши! Слышишь меня? Дыши! Снейп отчаянно тряхнул головой, его глаза, полные немого ужаса, были прикованы к Гарри, но, казалось, не видели его. Он был в ловушке собственного кошмара, который только что стал явью. — Она… — он попытался сделать вдох, который больше походил на судорожный рывок. — Она не помнит. — Что не помнит? — настойчиво, но спокойно спросил Гарри, не отпуская его. — Год. Последний… год. — Снейп выдохнул слова на одном дыхании, и в них была вся сокрушительная тяжесть катастрофы. — Всё. Отдел Тайн… Нору… Меня. — Его голос сорвался на последнем слове. Он сжал веки, пытаясь загнать обратно накатившую волну паники. — Она думает… что сегодня её первый день. Что я… её начальник, который её ненавидит. Гарри замер, и на его лице отразилось леденящее понимание. Он знал, что это значит. Он знал, что стояло на кону. — Она не помнит, что должна была стать… — Снейп не смог договорить. Он не мог выговорить её новое имя. Их будущее, которое они с таким трудом выстроили, было стёрто одним ударом по голове. Он внезапно схватил Гарри за предплечье, его пальцы впились с такой силой, что тому стало больно. —Ничего, — прошипел Снейп, его глаза горели отчаянной, почти безумной решимостью. — Ничего не говори ей. Понял? Ни слова. — Но Северус… — начал Гарри, его сердце сжималось от жалости. — НЕТ! — это был уже не шёпот, а сдавленный крик. — Она… она была счастлива. До меня. До всего этого. Она была жива, у неё была карьера, друзья… будущее. — Его голос дрогнул. — Я принёс ей только боль. Сначала Малфой, теперь это… Это знак. Она должна… она должна остаться там. В той жизни, где меня нет. Где она в безопасности. Он отпустил Гарри и отшатнулся, его дыхание постепенно выравнивалось, но в глазах поселилась пустота, куда более страшная, чем паника. Это была пустота принятия. Принятия того, что его собственное счастье было ошибкой, которую Вселенная решила исправить самым жестоким образом. И он был готов подчиниться. Ради неё. Мир сжался в туннель и выплюнул его прямо в роскошный, но в этот момент показавшийся бесконечно враждебным, кабинет Министра Магии. Воздух, пропитанный запахом дорогого дерева и старой магии, не принёс облегчения. Кингсли, сидевший за массивным столом и просматривавший документы, резко поднял голову. Его спокойное, невозмутимое лицо отразило удивление при виде появившегося ниоткуда Снейпа. Но удивление быстро сменилось тревогой, когда он увидел его состояние: бледное, искажённое внутренней бурей лицо, дикий взгляд, одежду, всё ещё хранящую следы пыли и борьбы. — Северус? Что случилось? С Гермионой…? — Она жива. Стабильна, — отрезал Снейп, его голос звучал механически, лишённо всяких эмоций. Он даже не поприветствовал. — Но у неё… потеря памяти. Ретроградная амнезия. Она не помнит последний год. Кингсли медленно встал из-за стола, его взгляд стал пронзительным. —Год? Но это значит… — Это значит всё, — перебил его Снейп, делая шаг вперёд. Его пальцы сомкнулись на краю стола, костяшки побелели. — Отдел Тайн. Нашу работу. Наши… отношения. Она думает, что сегодня её первый рабочий день со мной. Что я всё тот же профессор, который презирает её. Он посмотрел прямо в глаза Министру, и в его взгляде была сталь отчаяния. —Вы должны издать распоряжение. Никто. Никто в Министерстве, в Ордене, не должен говорить ей правду. Ни намека, ни слова о том, что было между нами. Она должна продолжать жить так, как будто этого года не было. Кингсли смотрел на него, и в его глазах читалось глубокое сожаление и понимание. —Северус, ты понимаешь, что просишь? Это жестоко. По отношению к ней. И к тебе. — Жестоко? — Снейп усмехнулся коротко и горько. — Жестоко было влюбить её в себя. Жестоко было позволить ей поверить, что со мной может быть счастливое будущее. Посмотри на неё! — его голос на мгновение сорвался. — Два раза за полгода она оказывается в Мунго из-за моих врагов! Её память стёрта из-за меня! Это не жестокость, Шеклболт. Это… исправление ошибки. Вселенная даёт ей второй шанс. Шанс на жизнь без меня. Без этой постоянной угрозы. И я не позволю никому этот шанс у неё отнять. Он выпрямился, его лицо снова стало маской ледяного контроля, но в его глазах бушевала буря. —Отдайте приказ. Или я найду способ заставить всех молчать сам. Но если кто-то проговорится и причинит ей боль, снова ввергнет её в этот кошмар… — он не договорил, но угроза висела в воздухе, густая и реальная. Кингсли вздохнул, тяжёлый вздох человека, вынужденного принимать невозможные решения. —Я отдам распоряжение о конфиденциальности, сославшись на травму и необходимость психологического покоя. Но, Северус… рано или поздно правда найдёт путь. Обрывки воспоминаний, чувства… — Тогда мы будем иметь дело с этим, когда это случится, — резко оборвал его Снейп. — А до тех пор… её безопасность и её покой — превыше всего. Даже если это означает… — он сделал паузу, и следующая фраза стоила ему невероятных усилий, — даже если это означает, что для неё я снова стану никем. Просто Снейпом. Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Его тень, длинная и чёрная, скользнула по полированному полу, оставив после себя гнетущую тишину и чувство несправедливой, сокрушительной потери. Воздух в их общем кабинете в Отделе Тайн был неподвижным и пыльным. Северус замер на пороге, и на мгновение его охватило призрачное ощущение нормальности. Затем холодная волна реальности накрыла его с головой. Он принялся за работу с методичной, почти одержимой тщательностью. Не как человек, наводящий порядок, а как сторож, пытающийся спрятать сокровища, которые теперь стали опасными уликами. Первым делом он подошёл к её столу. Там всё ещё лежала её любимая перьевая ручка, которую он подарил ей после одного особенно удачного раскрытия пророчества. Он убрал её в верхний ящик. Рядом стояла забавная маггловская фигурка учёного — подарок от её родителей. Он аккуратно сдвинул её в угол, подальше от глаз. Чашку для кофе, которую они использовали по очереди, он просто убрал в шкаф. Затем его взгляд упал на небольшую деревянную рамку, стоявшую на полке за её столом. Колдография из Норы. Он взял её, и пальцы на мгновение сжали дерево так, что оно затрещало. Он не уничтожил её. Спрятал глубоко в потайной отдел своего собственного стола. Уничтожить это было выше его сил. Он вытер пыль, разложил новые чистые свитки для отчётов на её столе, придал кабинету вид стерильной, готовой к работе лаборатории. Потом он подошёл к стеллажам. Год их совместной работы. Десятки свитков, которые они вместе разбирали, обсуждали, над которыми спорили до хрипоты, а потом мирились за чашкой кофе. На полях многих из них остались их пометки — его острый, угловатый почерк рядом с её аккуратным курсивом. Диалоги, зафиксированные чернилами. Он не стал их стирать. Это было бы кощунством. Это была их работа, их интеллектуальное наследие в Отделе. Стирать его было бы равносильно признанию, что этот год не имел значения. А он имел. Для него. И, он надеялся, однажды сможет иметь и для неё. Вместо этого он просто аккуратно упорядочил свитки, убрал их вглубь полок, задвинул подальше те, на которых их заметки были наиболее личными, наиболее очевидными. Он не уничтожал доказательства. Он просто… делал их менее доступными. Прятал на виду. «Она не станет снова всё это пересматривать, — убеждал он себя, убирая очередной испещрённый их комментариями свиток. — У неё будут новые дела. Новые пророчества. Она двинется вперёд». Но с каждым спрятанным свитком, с каждым убранным личным предметом, кабинет становился всё более безликим, чужим. Он создавал фасад. Идеальную, безупречную декорацию для её возвращения на работу к строгому, отстранённому профессору Снейпу. Закончив, он стоял посреди кабинета, который теперь был чист, опрятен и абсолютно готов принять её — ту, для которой он был никем. А в груди у него была тяжёлая, ледяная глыба надежды, смешанной с отчаянием: надежды, что она не заглянет вглубь полок, и отчаяния от того, что ему пришлось на это надеяться. Неделя пролетела в монотонном, выматывающем ритме. Снейп приходил в их кабинет — теперь уже только его кабинет — на рассвете и уходил глубокой ночью. Он зарывался в работу с такой яростью, что даже привыкшие к его мрачности коллеги начали поглядывать на него с беспокойством. Он не отвечал на письма, не выходил в столовую, существовал в замкнутом пространстве между столом и стеллажами со свитками, которые теперь казались ему немым укором. Единственной ниточкой, связывавшей его с внешним миром, были короткие визиты Гарри Поттера. Тот забегал в обеденный перерыв, его лицо было озабоченным. — Ей лучше, — докладывал Гарри в понедельник, стоя в дверях. — Синяки сходят. Говорит, что голова почти не болит. «Она пыталась расспросить медсестёр о том, что произошло. Говорят, что это было ограбление, неудачное ограбление в её квартире. Она, кажется, не совсем верит.» «Её выписывают завтра. Она просит, чтобы её вещи из… из вашего особняка перевезли обратно в её квартиру, но мы не стали говорить где были ее некоторые вещи...» Каждое слово было ударом. Каждое сообщение — подтверждением того, что его план работает. Она возвращается в свою старую жизнь. И он должен был быть этому рад. Но внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. В воскресенье, когда Снейп пытался заглушить тишину особняка грохотом котлов с бесполезными зельями, на пороге с глухим хлопком появился Гарри. Без предупреждения. Его лицо было серьёзным. — Она что-то вспомнила, — без предисловий сказал Гарри. — Не события. Ощущение. Снейп замер, ложка в его руке застыла над котлом. —Что? — На днях... Она решила отметить день рождение, поздновато, но она не помнит два своих дня рождения... Она собрала близких в своей квартире. — Гарри вошёл в кухню, его взгляд был тяжёлым. — Она сидела, крутила в пальцах ту самую серебряную зажигалку. Твою зажигалку. И спрашивала: «Кто мне это подарил? Это же явно не маггловская вещь. И она кажется… знакомой». Лёд пробежал по спине Снейпа. Зажигалка. Его последний, самый личный подарок. Его глаза. Он думал, что она просто уберёт её, забудет. — И? — его голос прозвучал хрипло. — И никто не ответил, — тихо сказал Гарри. — Рон закашлялся. Джинни стала говорить о торте. Я промолчал. Мы все просто… смотрели друг на друга. А она смотрела на эту зажигалку, и в её глазах было не просто любопытство. Была тоска. Как будто она знала, что это важно, но не могла понять — почему. Гарри посмотрел прямо на него. —Она чувствует, что что-то упущено, Северус. Что мы что-то скрываем. И она не отступит. Она же Гермиона. Снейп отвернулся, его взгляд упал на бурлящее зелье. Он чувствовал, как трещина в его тщательно выстроенной стене молчания начинает расходиться. Не через воспоминания, а через чувства. Через предмет, который был частью их ритуала, их близости. Он не мог забрать у неё зажигалку. Это было бы слишком подозрительно. Но оставлять её у неё… это была бомба замедленного действия. — Она не должна узнать, — прошептал он больше для себя, чем для Гарри. —А если она уже на пути к этому? — спросил Гарри. — Что тогда? Ты позволишь ей снова пройти через всю эту боль открытий? Или… ты будешь лгать ей в лицо? На этот вопрос у Снейпа не было ответа. Только леденящий душу страх и понимание, что его жертва, его отступление, может оказаться не спасением, а новой, более изощрённой пыткой для них обоих.

***

Утро понедельника встретило его в кабинете ледяной тишиной и сложнейшим пророчеством V века, написанным на почти забытом диалекте древнеанглийского с вкраплениями рун. Обычно такая головоломка захватывала бы его полностью, заставляя забыть о времени. Но сегодня слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Его мысли были где-то далеко. Он не знал. Это было самым мучительным. Он не знал, когда она вернётся. Гарри сказал, что её перевели на лёгкий труд — разбирать архивы в её старом отделе, приводить в порядок завалы после дела Малфоя. Это была разумная, осторожная реабилитация. Но это означало, что она была здесь, в Министерстве. В нескольких коридорах от него. Каждый скрип двери в дальнем конце коридора заставлял его сердце делать болезненный скачок. Каждый отдалённый шаг, каждый приглушённый голос мог оказаться её. Он ловил себя на том, что напряжённо прислушивается, его пальцы непроизвольно сжимали перо, оставляя кляксы на пергаменте. Он пытался представить её там, среди пыльных папок и скучных отчётов. Её ум, всегда такой живой и пытливый, теперь был направлен не на разгадывание тайн вселенной, а на поиск ответов о своём собственном прошлом. Она разбирала архивы. Не пророчества, а отчёты. И он с ужасом понимал, что она искала не только рабочие документы. Она искала зацепки. Пробелы. Нестыковки. Она пыталась восстановить год своей жизни по казённым бумагам, по графикам работы, по служебным запискам. Каждый документ, на который она могла наткнуться, мог содержать упоминание их совместной работы, его имени рядом с её, отзыв о её успехах, написанный его рукой. Он пытался вспомнить, что именно они отправляли в официальные отчёты. Были ли там намёки? Он стирал следы в их личном пространстве, но архивы всего Министерства были вне его контроля. Он отложил перо и провёл рукой по лицу. Усталость давила на виски тяжестью свинцовой плиты. Пророчество перед ним оставалось неразгаданным, но самая большая загадка, самый страшный пророческий кошмар разворачивался здесь и сейчас, за стенами этого кабинета. И он, Северус Снейп, мастер окклюменции и обмана, оказался беспомощен перед простым, методичным любопытством Гермионы Грейнджер, лишённой памяти, но не лишённой своей сути. День тянулся мучительно медленно, пока, наконец, тишину не нарушил не скрип, а отчётливый, твёрдый стук каблуков по каменному полу коридора. Шаги были уверенными, быстрыми, слишком знакомыми. Они остановились прямо у двери их кабинета. Сердце Снейпа замерло, а затем рванулось в бешеной галопе. Он не обернулся. Притворился, что всецело поглощён свитком, хотя буквы перед ним расплывались в цветное пятно. Дверь открылась. Воздух в комнате изменился, наполнился знакомым, терпким запахом табака — «Драконьего Огня». И ещё чем-то — её духами, её энергией, её присутствием. Он почувствовал её взгляд на своей спине. Пристальный, изучающий, полный того самого аналитического вызова, что он так хорошо знал. Медленно, сохраняя маску полного равнодушия, он отложил перо и повернулся в кресле. Она стояла на пороге. В рабочей мантии, волосы собраны в тугой, деловой пучок. Но в уголке её губ была зажата тонкая сигарета, дымок от которой медленно вился к потолку, нарушая стерильную атмосферу кабинета. В её руке была папка с архивными документами. Но не это привлекло его внимание. Её глаза. Они смотрели на него не как на начальника, к которому пришли с докладом. Они смотрели на него, как на загадку. Как на противоречие. В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь холодная, ясная решимость докопаться до сути. — Профессор Снейп, — её голос прозвучал ровно, без тени неуверенности, которая была в больнице. — Я закончила разбор архивов в отделе магического правопорядка. Ничего существенного, связанного с моим… инцидентом, не обнаружила. Она сделала небольшую паузу, затянулась и выдохнула дым в сторону, не сводя с него глаз. —В связи с этим, я прошу вернуть меня к моим непосредственным обязанностям. В Отдел Тайн. На моё рабочее место. Она не спрашивала разрешения. Она заявляла. И её взгляд, полный немого вопроса и вызова, говорил яснее любых слов: «Я здесь. И я что-то пропустила. И я намерена это найти.» — Мисс Грейнджер, — его голос, низкий и шипящий, обжег тишину в комнате. Он скользнул взглядом по ее деловой мантии, по папке в ее руке, и наконец остановился на сигарете, зажатой между ее пальцев. В его взгляде не было удивления. — Меня предупредили о визите помощника. Мне, однако, не сообщили, что это будет инспекция из Службы Задымления Помещений. Эти слова, едкие и знакомые, стали ключом. Они щёлкнули в её сознании, открывая дверь, за которой хранилось не событие, а ощущение. Не картинка, а смесь запахов — табака, старой бумаги, его специфического, горьковатого парфюма. Перед её внутренним взором проплыл другой кабинет. Меньший, более захламлённый. Она стояла так же, с сигаретой, а он сидел за столом, и его глаза были полны такого же ледяного отвращения. Она слышала свой собственный голос, дерзкий и полный вызова: «Проблема, профессор?» И его ответ, обжигающий: «Меня беспокоит вопиющее пренебрежение... вашим смрадом». Она вспомнила. Вспомнила не детали, а суть. Ядовитый танец их первых дней, где каждый укол был и атакой, и странной формой признания. Вспомнила, как позже, в дымном коридоре, она застала его с трубкой, увидела на его лице ту же усталость, что грызла и её. И как она, почти не думая, протянула ему сигарету. «Прикурите?» Это воспоминание — об их взаимном, дымном перемирии — ударило её сейчас с новой силой. Она смотрела на него, на этого человека, который сейчас сидел перед ней как начальник, а в её памяти был кем-то гораздо более сложным — противником, коллегой, соучастником в тихом бунте против правил. Сигарета в её руке вдруг показалась не просто привычкой, а символом. Связью. Частью какого-то незаконченного диалога. Она медленно вынула сигарету изо рта и, не сводя с него взгляда, в котором теперь плескалось не только решимость, но и глубокая, смущённая растерянность, затушила её о металлический край его же чернильницы — жест одновременно фамильярный и вызывающий. — Извините, профессор, — сказала она, и её голос звучал уже не так уверенно. — Старая привычка. Кажется, в прошлый раз мы так и не решили, чей «смрад» более терпим в закрытом помещении. Но, судя по тому, что меня сюда вернули, моя работа с «нестабильными артефактами» всё же вас удовлетворила. Или, по крайней мере, оказалась менее отвратительной, чем моё курение. Она сделала паузу, её взгляд стал пристальным, изучающим, словно она впервые видела его по-настоящему. —Или я ошибаюсь? Северус не ответил. Он просто резко встал, отодвинув стул с оглушительным скрежетом, и вышел из кабинета, оставив дверь распахнутой. Его шаги были быстрыми и тяжёлыми, пока он не свернул в знакомый, тускло освещённый тупичок в дальнем конце коридора — их негласное «дымовое логово». Он с силой прислонился спиной к грубой каменной кладке и с дрожащими руками потянулся за трубкой. Табак рассыпался, когда он пытался набить чашу. Он проклял сквозь зубы, роняя щепотку на пол. Именно в этот момент в коридоре показался Гарри. Он направлялся проверить, как идут дела после возвращения Гермионы, и остановился, увидев знакомую, напряжённую фигуру в тени. — Северус? — осторожно позвал он, подходя ближе. Снейп не обернулся. Его пальцы сжимали трубку так, что, казалось, дерево вот-вот треснет. Гарри заметил отчётливую дрожь в его руках, когда тот снова попытался чиркнуть зажигалкой — той самой, маггловской, простой. Пламя прыгало, не задевая табак. — Дай я, — тихо сказал Гарри, протягивая руку. Снейп рывком отдернул трубку, как будто это было оружие. —Не надо. Гарри не настаивал. Он видел не просто раздражение. Он видел глубокую, сокрушительную трещину в обычно непробиваемой броне этого человека. —Что случилось? С ней что-то не так? — Она… вспомнила, — выдохнул Снейп, наконец опуская руки и зажмуриваясь. Голос его был хриплым, полным изнеможения. — Не события. Не факты. Ощущения. Тот первый день. Нашу… перепалку из-за её проклятых сигарет. Он с силой провёл рукой по лицу. —Она смотрела на меня, Гарри, и говорила… говорила слова, которые я помню дословно. И в её глазах… это была не просто память. Это было узнавание. Как будто она щупала края дыры в своей голове и наткнулась на что-то твёрдое. На что-то настоящее. Он откинул голову на холодный камень и уставился в потолок. —Я не могу. Я не могу сидеть там и смотреть, как она по кусочкам собирает себя. Собирает нас. И каждый раз, когда она находит новый осколок… это как нож. Потому что я знаю, что должно быть дальше. Должны быть признания, разговоры, боль… а потом, возможно, прощение. Или нет. Но я… я не могу дать ей это. Я должен молчать. А смотреть на её лицо, когда она пытается понять, почему я молчу… это хуже любой пытки. Он открыл глаза и посмотрел на Гарри, и в его взгляде была обнажённая, неприкрытая агония. —Я просто сбежал. Как трус. Опять. Потому что оставаться там и лгать ей своим молчанием… это убивает меня. А говорить правду… может убить её. Снова. Северус говорил тихо, почти шёпотом, его слова тонули в гулкой акустике каменного коридора. Но для Гермионы, прижавшейся к холодной стене за углом и затаившей дыхание, каждое слово звучало оглушительно громко. «Она вспомнила…» «Я не могу сидеть там и смотреть…» «…хуже любой пытки…» «Я просто сбежал. Как трус. Опять.» Её сердце колотилось так сильно, что она боялась, будто его услышат. В ушах звенело. Обрывки воспоминаний — дым, колкости, усталое перемирие — сплетались с его отчаянным шёпотом в единую, сокрушительную картину. Между ними было что-то. Что-то важное. И он… он страдал. Не от злобы или высокомерия, а от боли и вины. И он скрывал правду, чтобы… защитить её? Мысли путались, не желая складываться в логичную цепочку. Но одно она понимала ясно: он не был тем холодным тираном, каким пытался казаться. И она не была просто его неугодной сотрудницей. Они были чем-то другим. И этот «другой» причинял им обоим невыносимую боль. Она оттолкнулась от стены, чувствуя, как подкашиваются ноги. Ей нужно было время, чтобы осмыслить услышанное. Но уйти сейчас, улизнуть — значило выдать себя. Они могли её видеть или услышать шаги. Собрав всю свою волю, Гермиона сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и шагнула из-за угла, как будто только что вышла из кабинета. Она увидела их — Снейпа, прислонившегося к стене с видом полного поражения, и Гарри, стоящего перед ним с беспокойным лицом. Они оба резко обернулись на её шаги. На её лице расцвела лёгкая, дежурная улыбка, которую она зарезервировала для формальных встреч. —Гарри! — произнесла она, и её голос прозвучал нарочито бодро. — Я не знала, что ты здесь. Проверяешь, как новый старый сотрудник вливается в коллектив? Она подошла к ним, нарочито игнорируя напряжённую позу Снейпа и его бледное лицо. Её взгляд скользнул по его дрожащим рукам, сжимающим незажжённую трубку, но она сделала вид, что не заметила. — А вы тут о чём секретничаете? — спросила она, переводя взгляд с Гарри на Снейпа, стараясь, чтобы в её глазах читалось лишь лёгкое любопытство. — Небось, планируете, как бы потише от меня избавиться, пока я в архивах копаюсь? Это была её старая, колкая маска. Та самая, которую она надевала в их первые дни. Но теперь она чувствовала её фальшь на своей коже, как неудобный, чужой костюм. И по тому, как дрогнул его взгляд, едва заметно, она поняла — он почувствовал эту фальшь тоже. Он знал, что она что-то поняла. И этот безмолвный, мгновенный обмен взглядами был страшнее любого разговора.

***

Сумерки мягко опустились на Лондон, окрашивая небо в пепельно-лиловые тона. Снейп вышел из здания Министерства, растворившись в потоке уставших чиновников. Он свернул с оживлённой магической улицы в переулок, затем ещё в один, пока шум города не сменился относительной тишиной. Его ноги сами принесли его в небольшой, ухоженный маггловский парк, расположенный в паре кварталов от Министерства. Место было достаточно близко, чтобы сюда можно было сбежать на перерыв, и достаточно далеко, чтобы не сталкиваться с коллегами. Именно сюда они иногда приходили. Сюда, на старую деревянную скамейку с видом на детскую площадку и клумбы, они могли уйти от давящей магической серьезности их работы. Здесь, под обычный маггловский шум города, его стены иногда давали трещины. Теперь он шёл по знакомой аллее один. Воздух был прохладен и пропах осенней сыростью, дымом из труб и далёким запахом жареных каштанов. Каждый его шаг по асфальту отдавался эхом в тишине его собственных мыслей. Ему невыносимо не хватало той Гермионы. Не той, что сегодня смотрела на него с подозрением и вымученной улыбкой. А той, что врывалась в их кабинет с двумя стаканчиками маггловского кофе из ларька на углу, ещё пахнущая холодным уличным воздухом. Той, что, уставившись в свиток, могла вдруг рассказать какую-нибудь абсурдную историю о своих родителях или о глупом случае в маггловском магазине, заставляя его рот непроизвольно кривиться в подобии улыбки, которую он тут же прятал. Той, что, устав от древних рун, снимала туфли и ставила ноги на низкий столик с книгами, совершенно не заботясь о протоколе. Той, что курила в кабинете, нарочно дразня его, но потом сама же, поймав его взгляд, тушила сигарету и открывала окно. Той, что тянулась к нему — не только физически, но и эмоционально. Пробивалась сквозь его колкости, его молчание, его страх. Той, что видела в нём не монстра и не героя, а человека. И любила этого человека со всей своей упрямой, безрассудной силой. Теперь он сидел на их скамейке, глядя на пустые и тёмные окна окружающих домов, и эта тоска была острее любой боли. Потому что она была так близко — всего в нескольких минутах ходьбы, в том самом здании, шпиль которого виднелся над крышами. И он мог бы подняться, вернуться, найти её… но между ними теперь лежала не просто стена, а целая пропасть, вырытая её забывчивостью и его молчанием.