ожидание

Серкан сам уже триста шестьдесят четыре раза пожалел о том, что решил устроить всю эту историю с сокрытием тайны, враньем и попытками решать за Эду то, как она хочет проживать эту жизнь. Если она готова простить его, если она готова быть с ним, то это ее право. Даже несмотря на то, что он относился к людям, которые разлучили ее с семьей. Она сидит у него на коленях, и он думает о том, как он мог променять ее на одиночество. Как он думал вообще о том, что этот чудесный цветочный запах, этот медовый вкус ее кожи, эти прекрасные глубокие шоколадные глаза, в которых можно только блуждать и теряться — как он вообще мог подумать о том, что сможет забыть все это и существовать дальше. Она сидит, обнимая его за шею, и он буквально зарывается носом в ткань очередного из ее топов, не в силах надышаться. Зима хоть и незаметно подкрадывалась, но Эда продолжала носить свои короткие топы и юбки в длине мини, сводя Серкана с ума всякий раз, как он видел, что она куда-то выходит из-за стола — будь то кухня, уборная, или же ей просто нужно было встать размяться. О, последнее она делала настолько греховно медленно и красиво, слегка постанывая от растяжения затекших мышц. И хотя всем вокруг эти звуки ни о чем не говорили, даже больше, они их не слышали — Болат просто знал, что нужно слушать. Воспоминания о мокрых простынях в горном домике слишком свежи, чтобы вот так, без прелюдий, забыть обо всем. Она целует его губы, щеки, подбородок, и теперь его очередь постанывать от того, какая же она, мать твою, замечательная — вот такая, огненно горячая, с голыми ключицами и ярко красными губами со стертой помадой. В Лондоне он слышал, что в церковно-приходских школах мальчиков учат перечислять святых или читать молитвы в моменты сильного возбуждения, чтобы отвлечься, и — о, Аллах — он почти готов этим заняться. Он так долго хотел ее, что почти взрывается от возбуждения. Она спускается от мочки уха к шее, параллельно цепляя наманикюренным пальчиком его кремовый галстук, и этот может-даже-немного-невинный жест накручивает его еще сильнее, от чего он впивается пальцами в ее талию. — Сними его, — хрипит он, и Эда, улыбаясь как дьяволица (Аллах всемогущий…), распутывает узел, отбрасывая аксессуар куда-то в сторону, от чего падает стойка с гитарой. Но ему настолько плевать — ничего занимательнее поцелуев ложбинки грудей для него просто не существует. Он поднимается к ключицам, кусает тонкую кожу на шее, отчего она запрокидывает голову и тихо — немного сдавленно — но так искренне и сексуально стонет, слегка выдыхая. Он отстраняется, давая возможность расстегнуть пару пуговиц на его рубашке, чтобы оставить отметины на светлой коже. Она тоже жуткая собственница, он это знает как никто, поэтому не препятствует, задавая лишь один вопрос: — Здесь или спальня? — Хоть барная стойка, — шепчет ему в губы Эда, вовлекая в ещё один головокружительный поцелуй, и… … Стук в дверь как звон очень старых и очень громких часов. Звук немного отвлекает их от весьма интересного занятия, и девушка, немного отстраняясь, так потерянно и слегка пьяно улыбается, что Серкан тоже не может сдержать улыбки. Он медленно проводит по внутренней стороне запястья (она часто-часто моргает, немного закатив глаза от удовольствия), безмолвно спрашивая, стоит ли им отвлекаться или лучше притвориться спящими/глухими/мертвыми? — Иди, — она, немного глупо хихикнув, толкает его в плечо кулачком. — Отшей его, кто бы это ни был… Или была… В голосе скользят неприкрытые нотки ревности, и он делает мысленную заметку напомнить женщине его жизни о том, что для него кроме этой охренительной девочки на свете нет никого. — А я… — снова улыбнувшись столь сладко, что сердце останавливается, проговорила Эда. — Я пока пойду посмотрю, что там в спальне изменилось… С моего последнего посещения. Слезает с его колен, немного растеряв равновесие, а затем идет к лестнице, покачивая бедрами, потому что знает — он следит внимательно и пристально. На платформе она разворачивается к нему лицом и подмигивает. От этого жеста Серкан вздрагивает и прытью несется к входной двери, одновременно проклиная и благодаря незваного гостя. Им нужна была эта минутная передышка для расстановки… акцентов, так скажем. — Балджа? — Приветики, — тянет брюнетка — новый пиарщик компании, и Болат грязно выругивается про себя. Он заметил этот восхищенный взгляд, внимательно следящий за каждым его действием, но был слишком занят своими отношениями с Эдой, чтобы популярно объяснить сотруднице расстановку фигур на этой шахматной доске. Одета она была тоже слегка не по погоде, поэтому мужчина внутренне закатил глаза. Понаберут же по объявлению… — Селин сказала, что нам стоит познакомиться поближе. В конце концов, ты — бренд, который я должна продавать, и… — Блять… — Что, прости? Теперь Серкан закатил глаза уже ни разу не про себя, медленно выходя из-под контроля. — Балджа, — начинает он максимально корректно, вежливо и тихо. — Если Селин дает тебе советы касательно общения со мной, то она точно должна была упомянуть один факт. Ко мне приходят по предварительной записи. — Но я… — лепечет брюнетка, немного растерявшись. — Но ты не записывалась, поэтому идешь домой. Увидимся, — последнее он бросает, буквально захлопнув дверь, и от приложенной силы стеклянные вставки в ней зазвенели. Он понимал, что был слишком резок, и вообще за такое поведение по головке обычно никто (=Эда) не гладит, но, откровенно говоря, ему было насрать. Это если очень смягчить. Иди-ка ты в пешее эротическое, Балджа. У меня слишком много более важных занятий…