Глава 1. Сова из прошлого

      Белые, потусторонние пряди мелькнули в витрине, и Гермиона резко повернула голову. Сердце заколотилось как бешеное. Не может быть. Не может быть, чтобы это был он… Он просто не может быть здесь. Разве он не сбежал на Континент сразу после суда?       Даже не поговорив с ней.       Да нет, невозможно.       Во рту привычно закислило. Она и забыла, как пронзает и испепеляет взгляд глубоких серых глаз, как ранит в них стеклянное безразличие. Нет, Гермиона… — качок подбородком — ты явно обозналась. Прекращай хандрить уже, а? Вроде бы взрослая ведьма, уже с разводом за плечами, а всё в облаках витаешь. Хватит. Хватит, ну же.       Вспомнились давние ночные посиделки с Джинни:       «Ну так что, ты столкнулась с леди Малфой?»       «Да, в канцелярии, ей выдавали копию вердикта Визенгамота».       «И?»       «И ничего. Она смотрела будто сквозь меня».       То был предвестник.       Фамилия, кою Гермиона старалась не произносить даже мысленно, сама пришла на ум. Досадливо хмыкнув, Гермиона похлопала себя по впалым щекам. Вообще-то она не боялась имён. Малфой не Волдеморт, право. Зачем корчиться? Вместо хандры Гермиона с повышенным вниманием вгляделась в витрину бутика мадам Малкин, чтобы всё-таки прицениться к ярко-бордовому вечернему платью. Кажется, сойдёт. Развод изрядно пошатнул репутацию правильной Золотой девочки, и этот новогодний министерский бал объявили вовсе не вовремя.       И так не вовремя Бруствер мягко намекнул, что если Гермиона желает в кои-то веки продвижения по службе, вплоть до замминистра, то ей стоит наконец-то вылезти из скорлупы, в которой она спряталась после громкого разрыва с Роном.       Мол, пора задать кусачим газетам иную повестку.       На кону её должность.       Её будущее.       И Рон не виноват, что Гермиона несчастна.       Он… хороший, правда, очень хороший. Очень. Очень. Шутник, неуклюжий балагур, рубаха-парень на полторы головы выше неё… Парень, на которого всегда теперь можно положиться. Заботливый до комка в горле. Помешанный на сборищах в Норе и пирогах с курицей. Любящий…       Просто Рон — не он.       Гермиона облизнула губы. Она не изменяла мужу, но изменяла себе. Как она угодила в эту выгребную яму с приклеенной к губам ложью? За пять лет поднаторела в самообмане, внушила себе, что большие шершавые ладони с мозолистыми от квиддича пальцами — это именно то острое ощущение, которое ей требуется для того, чтобы хотя бы небурно кончить. Ну и что, что жёсткие пальцы неповоротливы, и что Рон никак не усвоит, как именно их нужно согнуть там, внутри, чтобы Гермиона почувствовала…       Чтобы она хоть что-то почувствовала.       Ту сладкую волну всепоглощающего экстаза, которая сметает любой здравый смысл на своём пути.       Ну и что, что губы Рона жгут кощунством, если оказываются ниже груди, и она непременно ёрзает и умоляет его поскорее перейти к главному.       Существует много мотивов для предательства, но все они сводятся к одному роковому слову.       Страсть.       И Рон не виноват, нет. Не виноват в том, что все бесконечные пять лет, что они прожили во вроде-бы образцовом браке двух прославленных героев войны, Гермиона занималась с ним сексом только с зажмуренными глазами. Если б можно было, она бы и уши затыкала. У педантки Гермионы прекрасно развилось воображение. Пока она качалась и старательно стонала под Роном, под веками мелькало аристократичное лицо совсем иного волшебника, грубоватый сип Рона наслаивался на другой — низкий и бархатистый баритон, окрашенный безбрежным искушением.       Перед оргазмом Рон всегда всхлипывал её именем.       «Миона».       «Миона».       «Миона».       «Рон, давай разведемся».       Что ж, это было ужасно. В ту ночь оба не кончили. Впрочем…       Обречённо вздохнув, Гермиона дёрнула дверцу в бутик, нежно зазвенел колокольчик, и на звук мелодии тут же выбежала молоденькая, свежая ведьма, которая при виде именитой клиентки выпучила огромные карие глазищи — совсем как у Гермионы когда-то. Слишком наивные. Слишком невинные.       — Простите, миссис Уизли? Добро пожаловать к нам в бутик. Я позову мадам Малкин. С важными гостями она работает сама.       «Миссис Уизли».       Ох… Рону бы понравилось, ведь он вечно ворчал из-за двойной фамилии жены.       Она не стала поправлять переволновавшуюся ведьму.       Час спустя слегка захмелевшая Гермиона-отныне-сугубо-Грейнджер выплыла из бутика с огромным хрустящим пакетом, в котором шуршал её секрет успешного министерского вечера. Платье с витрины и впрямь оказалось шикарным. Село на её стройную фигуру как влитое. Длиною до щиколоток, с узкими рукавами до середины ладоней, глухим воротом спереди и открытой спиной. Разрез до середины бедра придавал флёр пикантности, а серебристые шпильки — прибавляли пять дюймов роста. Ткань платья была столь тонка, что любые трусики будут заметны.       Что ж — фривольный повод их не надевать?       В нынешнюю субботу Гермиона Грейнджер пустится во все тяжкие, и ни одна злая журналистка не посмеет её осудить, разве теперь Гермиона не свободная ведьма? По меркам Волшебной Британии она стала старой девой, ну… Девой — да вовсе не девой. При мысли о грядущем одиноком вечере в пустой съёмной квартире над «Флориш и Блоттс», в компании полного бокала терпкого Каберне-Совиньон и скрупулёзных отчётов о переселении фестралов с шотландского высокогорья на равнины Глостершира Гермиона вновь скисла.       Работа — её плотная, утомительная ширма престижа.       Гермионе претило читать даже романы.       Она определенно больна.       Каждый роман, будь он о войне, путешествиях или таинственном поиске смысла жизни, сводился к простой потребности — любви. Но любви не существует. Есть лишь не любовь — страсть.       Страсть.       Между бёдер, во влагалище — пустота.       Чуть ссутулившись, натянув капюшон до самого носа, Гермиона медленно брела по скрипучему снегу то ли в сторону унылой квартиры, то ли прочь от неё. Невольно буравила лица встречных прохожих. Особенно высоких волшебников. Неужто она видела Малфоя сегодня? Ни с кем другим она его не могла спутать, эти восхитительные платиновые пряди… Он был не один? С ведьмой? Кажется, на той была шляпка… Гермиона не успела оценить, ведь всё, что ей досталось — мелькнувший силуэт в витрине бутика Малкин. И сердце, которое провалилось до пяток и там сварилось в кровавом кипятке. Но она может узнать наверняка.       Она может отправить Малфою патронус и потребовать объяснений.       Видит Мерлин, он должен ей хотя бы полноценное честное объяснение.       Честное? Гермиона споткнулась на ровном месте. Пальцы ног уже окоченели, даром что в сапогах. Помилуй Годрик, кого Гермиона обманывает. Безо всякого лукавства, это отвратительная, гиблая и пустая затея.       Никаких патронусов, никаких проказливых выдр.       Не-е-ет.

***

      Вино кончилось слишком быстро и его было в два раза больше, чем Гермионе обычно удавалось осилить. Раньше с алкогольной нагрузкой помогал справиться Рон, но теперь это уже не его почётная обязанность. Рон сейчас поди завалился к Джорджу, тут неподалёку, над «Вредилками», а тот ловко сплавил младшего братца-холостяка в Нору искать утешения у Молли. В спокойном обсуждении за кухонным столом переговоров тогда, два месяца назад, Гермиона настояла, чтобы Рон заранее не проболтался о разводе миссис Уизли. Та слишком добра и слишком наседает с советами — исключительно из материнских побуждений.       Разумеется...       Голос Молли Уизли за годы после войны стал ещё больше напоминать квочку.       «Гермиона, дорогая, я разделяю твои устремления, но Министерство не родит тебе детей. Вы с Роном уже вдоволь нагулялись и нажились для себя… Пора и о семье подумать».       Вдобавок к воскресным пирогам, вышитым полотенцам и разнообразной кухонной утвари Молли начала дарить Гермионе пинетки и ползунки. А Рон хохотал и почёсывал затылок.       Ладно, это решение развестись вовсе не было спонтанным.       Спонтанность — коварный враг Гермионы Грейнджер.       Она уже трижды отправляла Малфою патронусов. Первый — после его совершенно необъяснимого побега из зала суда. Гермиона пребывала в полнейшем недоумении: от кого бежать, если тебя полностью оправдали? Если твоя роскошная, элегантная мать тоже относительно свободна. Если твой отец, которого ты так ненавидел и бросил на поле боя, чтобы спасти одну маглорождённую ведьму, проведёт следующие двадцать лет в самой строгой тюрьме волшебного мира.       «Куда ты исчез?»       Малфой не ответил.       Прождав сутки, Гермиона ворвалась в Малфой-мэнор, но перехватившая её в холле Нарцисса только пожала узкими плечами.       «Я не знаю где он. Вам лучше уйти, мисс Грейнджер, охранные чары мэнора могут навредить вам, особенно когда вы в таком шатком эмоциональном состоянии». Гермиона ушла не солоно хлебавши. Разве могла она заставить Нарциссу признаться ей, куда делся Драко?       Второго патронуса Гермиона отправила, когда в «Пророке» напечатали заметку о том, что видели Драко Малфоя в Париже. Мол, он гулял там, ужинал в ресторане. Вёл праздную жизнь оправданного бывшего Пожирателя.       «Если ты не хочешь возвращаться на родину, я могу приехать к тебе».       В ответ — тишина.       Так унизительно.       Джинни робко заикнулась о статье и, изучив каменное выражение лица Гермионы, осторожно намекнула, что Рон до сих пор по ней сохнет и хочет пригласить на свидание. В третий раз Гермиона отправила Малфою патронуса лишь год спустя. Это случилось, когда на первой полосе «Пророка» напечатали хвалебную оду чистокровной свадьбе века. С колдографий скалилась облачённая в кипенно-белые рюши Астория Гринграсс и чуть кривил губы Драко. Нет, одетый в смокинг Малфой.       Гермиона отправилась в библиотеку Хогвартса и взяла там словарь современного английского языка. На мелованном пергаменте изящным гусиным пером выписала семь самых мерзких ругательств в Волшебной Британии.       Не матерных, разумеется.       Проклятый.       Гнусный.       Копытообразный.       Костерогий.       Флобберчервь.       Гриндилоу.       Хорёк.       «Поздравляю со свадьбой, Малфой».       Удачно, что у её патронуса-выдры не текли слёзы.       Следующим вечером в ресторане Гермиона протянула левую руку, и Рон надел на безымянный палец аккуратное помолвочное кольцо с крохотной россыпью рубинов. Но до этого, днём она придумала чары, чтобы во всех газетах фамилия «Малфой» и имя «Драко» размывались перед глазами, а новости про него скрывались за чарами отвлечения внимания. Жаль, что такие чары не применимы к телесной памяти.       И жаль Рона…       Он правда пытался, и он ей доверял.       Вдруг окно в кухне загрохотало, по раме царапнули когти. Сова? Так поздно? Уже почти полночь. Шатаясь на затёкших ногах, Гермиона поднялась с дивана и открыла створки. В лицо ударил порыв лютого ветра. Сквозь метель незнакомый чёрный филин сверлил её тёмно-жёлтыми глазами.       Гермиона осторожно отвязала свернутое в трубочку письмо от когтистой лапы. Филин ухнул и тут же был таков, значит, ответа не ждут. Ладно. От пергамента доносился слабый аромат цитруса и перца, и у Гермионы затряслись пальцы.       Мерлин…       Ей уже мерещится. Спьяну.       Пергамент почти обжигал. Кожу на фалангах щипало, нос хлюпал, а глаза… Витиеватые буквы распадались под взглядом Гермионы. Она знала, кто отправитель. Догадалась, чей это филин. Призрак из прошлого. Отменить чары рассеивания внимания?       Изменить или не изменить себе? И какой выбор будет изменой?       К дракклу.       Голова нещадно кружилась. Гермиона вспотела, задохнулась, но жутко замёрзла.       Взмах палочкой. Фините.       «Открой камин. Д.Л.М».       Что?       Сей… Сейчас?