Глава 8. Клятва на вечность

      Мало кому удавалась поймать Кингсли Бруствера в ловушку. Всегда начеку, постоянная бдительность, с вечно припрятанной в рукаве палочкой: сказывалось бурное военное прошлое в качестве мракоборца и не менее изнурительный шестилетний опыт на посту Министра магии.       Однако Бруствер сел в лужу, мутную воду в которой разлил сам же.       — Ты бы видела его лицо, дорогая, — смаковал Драко с густой щепоткой иронии. — Это было эпично. При полном зале. Бруствер восседал посреди стола как магловский монарх и с сияющей физиономией благодарил Поттера за службу. А потом возьми и кинь с монаршьего плеча, мол, проси что хочешь. И Поттер попросил.       Лёжа на больничных подушках, Гермиона не знала, радоваться ей или плакать. Конечно, Гарри верил, что сделал ей — им с Драко — подарок. Щедрый.       Она поджала губы.       — Представляю, как взвилась Скитер.       Тон Гермионы кислил, и неспроста. Свадьба — это ж ворох хлопот. Придётся поставить в оранжерее дополнительный купол от мух и жуков. Впрочем, в Малфой-мэноре возможно навести и любой морок… Люциус с Нарциссой настаивали на пышной церемонии, а Гермионе претило выписываться из Мунго.       Но это неизбежно.       Ох, Мерлин… Она бы сбежала с Драко — лишь с ним! — куда-нибудь в тридесятое царство. Или, скажем, чуть ближе: на Бали. Её девчачья мечта… Арка из белых цветов, йодистый аромат океанского бриза, скрип тёплого песка под босыми ногами — и клятвы сугубо для них двоих.       Однако не в ту семью Гермионе предстояло войти. Скромность и Малфои обитали на разных полюсах мира.       — Не только Скитер, все они, — уточнил Драко. — Клянусь, я слышал целую симфонию Прытко Пишущих Перьев. А потом совершенно глухую театральную паузу, конференц-зал замер в ожидании ответа Бруствера.       Одно утешает: Гермионы там не было. В отличие от Гарри и Драко.       — Ну, Гарри не оставил Брустверу выбора, — прошептала она. Щёки покалывало от замешательства, при одной мысли о вопиющей выходке Поттера.       Малфой засмеялся. Погладил её по пылающей шее.       Ох, как же ей нравился его смех. Опасный, чуждый. Влекущий…       — А где же гроза чистокровных, м? — подразнил Малфой. — Министерская стервочка, которая готова доить старые семьи ради своих маглолюбских проектов?       Где же та Гермиона?       Не в Мунго — нет. Она… Застряла в своём строгом кабинете Министерства магии, да там же и почила с миром. Под пальцами и губами Драко Малфоя Гермиона стала иной. Податливой точно глина. Живой и пластичной. Будто цветок, она расцвела совсем недавно, и её душа колыхалась, как нежные, ранимые лепестки бутонов. Малфой считал её дикой? Шипастой? Что ж, его правда. Она свирепела от несправедливости, зачерствела от многолетней обиды, и усохла, чтобы опасть горсткой трухи и возродиться вновь.       Так вот оно какое — возрождение.       Слушать, как её жених, бывший Пожиратель смерти, а ныне прославляемый всюду герой, с видимым удовольствием пересказывает, как прошла пресс-конференция, на которой Бруствер и Гарри отчитывались о крупнейшей с конца войны операции Аврората: поимке всех оставшихся приспешников Волдеморта. Бруствер гордился собой, вовсю хвастался успехами Гарри Поттера, вот и бросил слащаво: «Гарри, проси что хочешь».       И Гарри попросил.       Дерзко.       «Мой друг и герой этой операции Драко Малфой скоро женится на своей первой любви, моей подруге Гермионе Грейнджер. Кингсли, ты проведёшь для них церемонию и скрепишь их брачные клятвы?»       Занавес.

***

      За возрождением всегда приходит упадок.       Именно обещание упадка, жажда упадка в объятиях Драко и заставляла Гермиону переставлять одеревеневшие ноги, шаг за шагом. Она правда старалась ступать грациозно, пусть шпильки и увязали в беловато-кварцевом гравии. Третий ряд гостей, второй, первый. Зубы Гарри Поттера сияли как начищенный жемчуг, и Гермиона мельком отметила, что выглядел лучший друг чуть ли не более довольным, чем Люциус Малфой, который тоже стоял возле Драко, на месте шафера. А Драко — ждал её. Рядом с аркой из кружевных фрезий, в знаменитой оранжерее в Малфой-мэноре.       Позади Драко стоял невозмутимый Кингсли Бруствер.       Гермиона шагнула к невысокому помосту и робковато протянула ладонь, Драко подхватил. Святая Цирцея… сердце тянет как на дыбе, в разные стороны, столь сильно, что давит грудь. Губы онемели. Чёрные глаза-бусины Кингсли Бруствера, кажется, готовы пробуравить их с Драко насквозь. Раскрошить. У Гермионы в голове всё плыло сизым туманом, тот обволакивал ноздри, губы, горло… Вместо пытки Бруствер начал говорить древние, как сама Волшебная Британия, строчки:       — Мы собрались здесь, дабы сочетать священными узами брака и связать души и магические ядра… — Вдох. — Если кто-то ведает о причине, почему нельзя соединиться этому мужчине и этой женщине, пусть скажет сейчас или молчит… — Выдох. — В горе и в радости… в болезни и здравии… в богатстве и в бедности… — Вдох. — Да свяжет их магия навеки…       Выдох.       Вроде бы, Гермиона повторяла за Бруствером клятвы. Вроде бы наслаждалась глубоким и уверенным голосом Драко. Вроде бы…       Она слышала всё и не слышала.       Очнулась от транса только когда магический браслет принадлежности супругу обжёг левое запястье. Слегка поморщилась, а вот Драко не дрогнул. Он не отрываясь смотрел ей в глаза. Если это сон, то вокруг — райские кущи.       — Объявляю вас мужем и женой.       Купол брачной магии распался, и Драко вцепился ей в губы поцелуем умирающего от голода собственника. Так, будто вокруг никого не было. Ни гостей — Нарцисса и Люциус в первом ряду, там же Гарри и Джинни. Ни вдумчиво отобранных колдографов, от «Ежедневного пророка», «Ведьмополитена» и «Спеллы». Ни Кингсли Бруствера, под носом у которого, в буквальном смысле, Драко занимался любовью с её уже порядком искусанным ртом. Трахал её горло своим языком.       Кингсли кашлянул.       Если бы Драко обратил внимание...       Всё внимание молодого, бесстыдного Малфоя поглощали припухшие губы его молодой жены.       Люциус издал смешок.       Издевался? Бесполезно... Гермиона отвечала на ласку Драко слабо: он просто не давал ей свободы. Обе его ладони сурово сжимали щёки с обеих сторон, большие пальцы на челюсти не позволяли и шевельнуться.       Гарри свистнул. Кто-то — вдалеке — заулюлюкал. Нарцисса наверняка перебирала в уме все чопорные древнейшие традиции, которые столь бесцеремонно нарушал сейчас её единственный сын. Драко не остановился, пока не утолил голод.       Ну как, утолил... Приглушил до ночи.       А ночью Гермиону ожидал полный и бесповоротный упадок. И поэтому так зудело схватить волшебную палочку и обратить в троллев камень все растения и всех чересчур возбуждённых гостей: ведь они отнимали у них с Драко время. А после брачных клятв должен состояться ещё и грандиозный приём.

***

      — Я уж решила, они никогда не уйдут.       — Я уж решил, что ослеп. Но это горькая правда: Поттер наклюкался.       Хмыкнув, Гермиона признала правоту мужа. Джинни с трудом увела шатающегося Гарри, до того тот наотмечался на свадьбе лучшей подруги. Не пропустил ни одного тоста, да и сам оттарабанил яркую поздравительную речь. И про любовь, и про надежду, и про «будущих Малфоят». У Люциуса при этом слове едва шампанское носом не пошло. Нарцисса преисполненным изящества жестом промокнула уголки губ салфеткой. А вот Драко перенёс многоступенчатые разглагольствования пьяненького Гарри весьма стойко. И Гермиона — тоже. В конце концов, чета Поттеров были единственными гостями с её стороны на свадьбе.       Но когда они ушли…       Когда все наконец-то убрались восвояси, и Драко повёл Гермиону в своё личное крыло в Малфой-мэноре, началась новая эра. Эра упадка в объятиях Драко Малфоя. Он молчал. И она молчала. Только стук шагов нарушал пропитанное пробуждённой страстью безмолвие. Первую ночь новобрачным нужно провести здесь, в родовом поместье Малфоев, чтобы укрепить свежую связь и насытить семейную магию. И если Бруствер провёл для них ритуал слов, то теперь Гермиона и Драко проведут ритуал слияния тел.       Ядро магии стоит ублажить.       Щелчок открытой двери — шаг — тихий щелчок запертого замка. Лёгкая рябь заглушающих чар. Треск поленьев в камине, охваченных знойным огнём. Запах чистых простыней: полог на кровати откинут, бархатные шторы тёмно-зелёного балдахина гостеприимно распахнуты. У Драко просто огромная кровать с неприлично толстым матрасом и мягким пуховым одеялом. В окне — таинственное мерцание ледяных по-февральски звёзд. Здесь, в спальне — таинство.       Гермиона вздрогнула.       Пуговичка за пуговичкой на спине поддавалась ловким пальцам Драко. Он дышал ей в шею, между лопаток — вдоль позвоночника, потом в поясницу… Он опустился на колени, чтобы деликатно стянуть с неё свадебное платье из элегантного дамасского шёлка цвета слоновой кости. Протянул руку вверх и распустил Гермионе кудри. Те упали, защекотав позвонки. Драко провёл обеими ладонями по её бёдрам. Упёрся лицом в ягодицы.       Она сухо сглотнула.       Её била уже другая, порочная дрожь.       — Я так долго ждал тебя, Гермиона, — низким голосом сказал Драко. — Я проклят, но ты — моё спасение. Моё возрождение, дорогая моя, любовь моя.       Поцелуи Драко легки и дразнящи, до боли недостаточны, потому что в них недостаточно боли. В памяти Гермионы хрустят совсем другие поцелуи: как жала змеи, кусачие и цепкие. Во время церемонии бракосочетания своим скандальным поцелуем Драко раздразнил её, а теперь медлит? Гермиона зашипела, и он — засмеялся. Снова… И её сердце… растаяло. Вся горечь обиды испарилась прочь. Тот Драко Малфой, сломленный подросток из прошлого Гермионы Грейнджер, — никогда не смеялся, да и не улыбался почти никогда.       — Драко, — с мукой, с поражением захныкала Гермиона.       Поцелуи Драко рваные. Вездесущие. Они — как охотничья сеть, из которой не выпутаться. Они — самый опасный вид тёмной магии, ядовитый туман для рассудка: вот Гермиона стояла перед камином, в трусиках и туфлях, а теперь голая опрокинута на кровати, и голый Драко навис над ней. Его плечи шире, чем в её зыбких эротических снах, его грудь — мощнее, рельефнее. В шрамах. Кожа — горячее. Их общая кровь — кипяток. Он лёг на неё, и она застонала в голос. Член Драко жёстко надавил на мокрую, скользкую промежность. Гермиону закрутило и выгнуло в истоме, он зарычал, и подался вперёд, и — вспышка, всплеск, тесно — Гермиону накрыло таким всепоглощающим блаженством, что каждая точка в теле запела. Поцелуй. Драко целовал её, трогал везде, стискивал грудь и терзал ртом соски, позволяя ей стонать и даже истошно кричать от восторга. Он хрипло рычал, какая она сладкая, вкусная, узкая… Блядски совершенная и блядски, навеки его.       Е…-го, е-го, его, е…       Гермиону разметало в оргазме и размазало в липком экстазе, а следом в неё выстрелило окончательным удовольствием Драко. Он рухнул на неё. Дыхание со свистом вырывалось из его чуть колючего горла и холодило уставшее плечо, раздувало влажные пряди её кудрей. Всё естество Гермионы сосредоточилось на нём. На нём — глубоко в ней.       Она до сих пор была полна им.       — Я люблю тебя, Грейнджер, — скомканно пробормотал Драко, и пульс скакнул оттого, как он произнёс её прежнее имя.       Грейнджер. Была Грейнджер, стала Малфой.       — И я люблю тебя, Драко Малфой.       Магия слов — магия тел — магия слов.       Возрождение — упадок — а затем возрождение.       И… счастье.

КОНЕЦ