Глава 7. Разоблачение и предложение

      Сначала пробудились кончики пальцев — на левой руке.       Их мяли, поглаживали, а потом поместили меж губ — в жаркий, полный вязких слюней рот, и со смаком пососали, чтобы затем слегка прикусить.       От этой дерзости сердце Гермионы забилась чаще — со скоростью возродившегося сердца птенца птицы Феникса. Да, она чувствовала себя Фениксом.       Её кожа на левой руке горела. Не вся, а какими-то кривыми бороздами. Как будто там раскалённые тонкие прутья. Отрешиться от боли удавалось с трудом.       Вдох.       Спёртый воздух вонял больницей и суетой. Типичной смесью лечебных зелий вроде крововосполняющего и крововосстанавливающего, рябинового отвара, настойки растопырника и летейского бальзама для припарок. А ещё горчичным порошком. Слишком тошнотворно, чтобы насладиться букетом. Чтобы не упасть в обморок снова, Гермиона разложила густой запах на отдельные ноты. Чемерица. Любисток. Выжимка из листьев мандрагоры. Взбитые яйца докси — их Гермиона на дух не переносила.       Эти мерзкие, тухловатые яйца. Фу.       Она чихнула.       Нервный рот на её слабых пальцах замер.       И вдруг… на ладонь упали прохладные капли. Невозможные. Непостижимые… Одна, две — сперва едва ощутимой моросью. А потом щипучим проливным дождём. Точно такие же сочились из её плотно зажмуренных глаз, стекали по щекам куда-то за уши, по шее и на подушку. Словно в болото. Гермиона глубоко вздохнула и попыталась проморгаться. У неё ни драккла не вышло. На лице не было повязки, но веки отяжелели как будто под многоярусными слоями песочной ваты. И жутко хотелось сахара.       А не вот этой вот соли.       Из уголков собственных непослушных глаз.       На левой безвольной — почти чужой — ладони.       Которую она не могла одёрнуть. Её пальцы так и застряли в чьём-то рту. Кажется, мужском, а как же иначе? Какая ведьма стала б Гермионины пальцы обсасывать? Сердце едва не проломило грудную клетку, до того зашкаливал его бешеный стук. Надо прекратить это дурацкое оцепенение — и волнение дурного тела, волны от сердца к низу — в живот. И ниже. Гермиона попыталась включить свой мозг.       Губы…       То сосут с нажимом, то нежно гладят. Язык выписывает на фалангах причудливые узоры. Нёбо мужчины ребристое, зубы — наглые. Столь наглые, что даже сквозь пелену слёз берут своё. Грызут её плоть, тем самым возрождая в Гермионе Грейнджер не министерскую стерву, а просто… ведьму.       Губы…       Не неуклюжие. Не мясистые. Не неумелые — отнюдь.       Как бы Гермиона ни гнала это осознание прочь, но трудно возразить и убедить себя, что эти губы не принадлежат Драко Малфою. Его ласки Гермиона учуяла бы из ласк тысяч других волшебников.       Губы… Позабытые и вшитые на подкорке её сознания. Вездесущие. Берущие своё. Сосущие её пальчики как леденцы.       Малфой явно понял, что Гермиона очнулась. Однако не прекращал откровенных ласк. Вёл свою чувственную игру… Мерзавец-искуситель. Гермиона правда попыталась отпрянуть. Роскошная перина мешала пошевелиться, Гермиона утопала в шёлковых простынях как в слоях безвкусного, навязчивого торта. Судя по запаху, Гермиону держали в больнице святого Мунго. Разве там стояли такие кровати? Широкие. Мягкие, с матрасами — бисквитами. И одеялом прилипчивым как масляный крем. Гермионе было жарко, невыносимо жарко.       Жарко в теле, пламенно в руке со жгутами едва затянувшихся ран от Сектумсемпры, которая исполосовала её адской плетью. Ей повезло, что руку не отрезало. И что Драко Малфой бесстыже мог облизывать на той пальцы.       Он задел что-то инородное — на указательном. Кажется… кольцо?       О, Великий Мерлин.       Резко сев на кровати, Гермиона наконец-то кое-как выдернула руку изо рта Малфоя, при этом оцарапав его губы ногтями. Он выпрямился. И — словно трескучий разряд молнии — они встретились глазами. Гермиона сглотнула. Малфой выглядел… ну, небезупречно. Ужасно даже. По-прежнему в парадной мантии, с бала. Несвежей: на воротнике проступали тёмные пятна пота. С расстёгнутым галстуком-бабочкой, который болтался смятыми крыльями на рубашке без верхней пуговицы. Его кадык, и подбородок, и щёки — заросли светлой, сероватой щетиной.       — Сколько я здесь? — осипшим голосом спросила Гермиона.       Малфой нахмурился. Помедлил.       — Им пришлось погрузить тебя в магическую кому, пока, — скрежет зубов, — пока они латали тебе руку. Я требовал, чтобы шрамов не оставили. Это кропотливая работа, дорогая.       «Дорогая».       Воспоминания о новогоднем бале грудились вокруг её вовсе не оправившегося от потрясения разума и грозились забить его камнями образов… вспышек боевых заклинаний. Разноцветных лучей. И… одного зелёного луча.       На Министерство напали Пожиратели. И Малфой… и он… Последние секунды битвы окутались туманом, Гермиона помнила их и не помнила.       — Почему ты здесь, Драко?       Вряд ли в Мунго разрешали пускать в палаты кого-то с улицы.       — Как твой жених, я имею полное право находиться здесь, у твоей постели.       Вскрик — это она закричала. Визгливо и грубо. И вместо немигающих, настороженных глаз Малфоя Гермиона вцепилась полным негодования взглядом в кольцо. Этакое — малфоевское, из старых колец, кои украшали руки предыдущих миссис Малфой на живых портретах в Малфой-мэноре… наверное. Лёгкий ободок с причудливым плетением, серебристый, но уж точно не серебро. Платина, увенчанная прозрачным, как роса, бриллиантом грушевидной формы.       Бриллиант походил на клеймо.       — Сними его, — она принялась сдирать кольцо сама, но то не поддавалось.       Малфой вздохнул, будто разговаривал с неразумным дитём.       — Нет.       — Сними его, Малфой! Сейчас же.       Из-за острой грани бриллианта Гермиона оцарапала кожу на тыльной стороне ладони. Кольцо сидело на безымянном пальце как влитое. Не давило, но не двигалось с места. Приросло что ли?       — Нет, — ровно повторил Малфой.       Перед глазами заплясали алые пятна. Предплечья напряглись — и откуда только силы, ведь буквально минуты назад Гермиона и веки не могла разомкнуть? Она зарычала — от ярости? «Да, я в ярости», — отстранённо отметила Гермиона. Её ярость клокотала в гортани и бесновалась животным рыком, пузырилась, душила, а сама Гермиона будто парила сверху, ловя искры от кончиков волос.       Любопытно.       — Какого тролля ты натворил? — наконец выплюнула она.       Малфой и бровью не повёл.       — Я спас тебе жизнь. Тем, что заставил надеть платье, на него я навесил столько защиты, сколько тебе и не снилось. Думаешь, это Уизли тебя отшвырнул? — Малфой цокнул, видимо, подразумевая, что от Рона не следует ожидать быстрой реакции. — Но тебя порезало, и… Ты бы умерла от потери крови. Поттер, когда очухался от шока, подлетел к тебе. Надрывался с заклинанием Снейпа, Вулнера Санентур, но оно не помогало, Гермиона. Гринграсс вложил в Сектумсепру свою семейную магию. Гнусная семейка… Мне пришлось, хотя… нет, это вранье. Я провёл обряд помолвки, ты уже ничего не соображала, но выдохнула согласие. Все слышали твоё «да».       Малфой стал тереть ладони друг о друга. На его пальце тоже тускло блестело кольцо. Широкий и плоский ободок платины, без камней.       — Обряд? — повторила Гермиона треснутыми губами.       Это плохо. Это катастрофа.       Это практически необратимая древняя магия.       — Да. Магической помолвки, вдобавок к светской, которую мы якобы с тобой заключили чуть ранее. И это позволило мне поделиться с тобой своей жизненной силой. Ты сейчас на попечении моего магического ядра, если угодно.       — Бред. — Гермиона вскинулась. — Поэтому ты не в Азкабане?       Туман в голове рассеялся.       На балу, во время боя Малфой применил непростительное, сейчас она чётко помнила. Аваду. Кого он убил? Или смертоносный зелёный луч пролетел мимо? Малфой криво усмехнулся, будто срок в тюрьме — это новогодняя шутка. Вовсе не забавная.       — Теперь ты поправишься, здешние колдомедики у меня по струнке ходят. Когда тебя выпишут, жди моих адвокатов.       Всё-таки Гермионе туговато соображала. Она потрясла головой.       — Зачем?       Как ей его называть? Драко? Малфой? Малфой? Драко?       Драко — это бег возбуждения в венах.       Малфой — это агония брошенной ведьмы.       Малфой — это чувство падения в бездну, где не предусмотрено дна.       Драко — это эйфория. Запретный экстаз. Поражение.       — Что хотят от меня адвокаты Драко Малфоя?       «Чего хочешь ты?»       — Нужно обсудить наш брачный контракт. Так принято.       Но он ведь так и не спросил её… Он сидел в кресле, а не стоял на одном колене. Он не произнёс важных, судьбоносных слов о любви до гробовой доски и не проявил маломальского уважением тем, что подождал, пока Гермиона раздумывает. Взвешивает все за и против. Пишет очередной список.       Выйти замуж за Драко Малфоя?       После всего.       Шесть лет предательства — шесть лет молчания. Его брак с Асторией, её брак с Роном. Шесть лет недоумённого смирения с тем, что ей, героине войны и золотой девочке, не отписано Фортуной хоть унции счастья.       Малфой опять усмехнулся, на этот раз как-то грустно и уязвимо. От его полупрозрачной бледности щипало в глазах. Осторожно он погладил Гермиону по голове. Кожу там, где он коснулся, начало покалывать. Её волосы вспотели и были мокрыми у шеи. Малфой не подал виду, что это неприятно.       — Твои мысли так и гудят, да? Я беру, что дают. Это… судьба? Как я и написал тебе. Я бы месяцами ухаживал за тобой, дорогая. В лучших, покрытых налётом благородной плесени традициях чистокровных. Дарил бы тебе ритуальные подарки, всякие брошки, браслеты и ожерелья, как свидетельства моих серьёзных намерений. Увешал бы тебя драгоценностями с головы до ног, искупал бы в бассейне из самоцветов. Выходил бы с тобою в свет. Обсуждал бы книги, искусство, прогулки на абраксанских конях, и что там ещё… Потом поцеловал бы с должным целомудрием, только после твоего робкого разрешения, спустя полгода или чуть дольше. Но это ты и я. И эта нудная чушь бы не сработала.       — Но ты не спросил меня, — как-то оголённо возразила Гермиона.       Малфой аж привстал с кресла и навис над ней. По ней потёк иной жар, раскалённое искушение. Дыхание участилось.       — Не притворяйся что ты любишь, когда я тебя спрашиваю, — резко, как бритвой. — Твоё мамство достало тебя в Золотом Трио.       Гермиона откинулась обратно на сырую подушку. Прохладную.       Вот он — Драко Люциус Малфой, весь как на ладони. Говорит как с трибуны, даже вещает. Знает Гермиону лучше неё самой? А всё же… Гермиона чуть не умерла. Да, да… она висела на волоске от смерти. На тоненьком волоске. Обнаружить себя при смерти — уже привычка, дурная, от которой тупеешь.       — Ты уверен, что изучил меня и знаешь как облупленную, но мы незнакомцы, Драко Малфой, — остро ответила Гермиона.       Малфой поморщился. Наклонился ниже, и ей некуда стало откидываться. Затылок Гермионы вдавился в подушку, чьи холодные скользкие стены по обе стороны от горящих ушей заглушили всю больницу Святого Мунго.       Малфой высунул кончик языка и нежно облизал её нижнюю губу. Сомкнутую с верхней, но без замка, только с заслоном зубов. Зубы вот-вот раскрошатся.       Губы… не мясистые, но красиво, резко очерченные.       Ароматные и чуткие, там, где она и ждала. Поверх её рта. В уголках. На припухлостях её верхней и нижней губ. Игривые. Властные. Губы… Те, по которым Гермиона тосковала до глупой, иссушающей зависимости.       Он. Не. Знает. Её.       Кроме зависимости в ней взросла гордость.       — Отпусти! — раскрыла Гермиона рот, и Малфой мигом скользнул внутрь его.       Гермиона пропала.

***

      Когда Гермиона продрала глаза ранним утром, что все ещё танцевало на цыпочках, в клочках уходящей ночи, в кресле Малфоя обнаружился заспанный Рон. Он вздрогнул, когда понял, что Гермиона разглядывает его своим любимым взглядом внимательной ведьмы. Протёр глаза, зевнул и неловко почесал нос.       — Я позову Гарри. Э-э… доброе утро, Миона.       Рон вскочил с кресла и скрылся за дверью. Гермиона услышала щелчок. Прежде чем раздался ещё один, прошло довольно много времени: за окном успело посветлеть. Её мучила жажда, горло иссохло, но как позвать медведьму?       Да и стоит ли?       С кряхтеньем — благо, что одна! — Гермиона приподнялась. Её подушка высохла, а может, это была другая. Неважно. Волшебная палочка дожидалась хозяйку на тумбочке рядом с кроватью. Тут же стоял стакан с водой.       — Акцио, палочка, — прошелестела Гермиона. Древко покачнулось в её сторону, но больше ничего не произошло. Она попробовала снова: — Акц…       Дверь щёлкнула, в уши врезались торопливые шаги.       — Я подам, — мягко сказал ей Гарри и протянул стакан с трубочкой. Гермиона выбросила трубочку и осушила стакан в три глотка. Гарри тут же наполнил его. Она выпила снова. Все эти мгновения Рон молча стоял позади.       До чего чужеродно: Рон, с кем Гермиона провела столько лет в одной постели, мялся позади Гарри, словно ему здесь вовсе не место. Рон нервничал: Гермиона хорошо научилась читать его. Опять потный лоб, и чересчур яркие веснушки. Взмахом палочки Гарри призвал второе кресло с угла палаты, и оба её друга сели. Гарри поближе к ней. Рон — дальше.       В палату наконец-то вползло зимнее солнце, и Гермиона улыбнулась. Гарри взял её за левую руку. Жжение исчезло, фантомные рубцы больше не мучали Гермиону. Гарри, конечно, покосился на помолвочное кольцо. Скажет? Не скажет?       Гарри сказал.       — Я узнал об этом шесть лет назад, но в своё оправдание скажу, что Бруствер заставил меня дать Непреложный Обет прежде чем посвятил в детали.       — Рон тоже связан Обетом?       Скверное дело.       На балу Гермиона догадалась, что Рон знал что-то особенное про Малфоя. И поэтому вперилась взглядом именно в него. Рон зажал переносицу двумя пальцами. Гарри оглянулся на друга, и между ними состоялся краткий безмолвный спор. Гарри кивнул. Тогда Рон испустил тяжелейший вздох и обхватил себя руками.       — Миона, мне очень жаль, что между нами ничего не вышло, — как-то невпопад ляпнул он. И, гуляя взглядом по всей палате, лишь бы не по лицу Гермионы, выстрелил барабанной дробью: — ЯклялсяМалфоюпозаботитьсяотебе.       — Чего?       Каша какая-то. Гарри постучал пальцами по краю кровати.       — Я клялся Малфоюпозаботитьсяотебе.       — Пожалуйста, — терпеливо, как в Хогвартсе, попросила Гермиона. — Рон, перестань жевать слова. Я немного не уловила. В чём ты поклялся Малфою?       Что бы не случилось — это случилось.       Рон замедлился, что, судя по его натужной позе, далось ему тяжело. — Перед его судом, нас с Гарри вызвал к себе Кингсли. Там был Малфой, а нас попросили скрепить магическую сделку. Малфой согласился, только если мы оба с Гарри поклянёмся заботиться о тебе. И я поклялся.       Заботиться?       — А дальше? — подтолкнула Гермиона. Голова кружилась, но она упорно сопротивлялась приступу дурноты. — В чём суть сделки Малфоя? Я так понимаю, с Министром?       Вступил Гарри:       — Министр предложил оправдательный приговор для Малфоя и пожизненное для Люциуса, взамен поцелуя дементора. Но оправдательный приговор шёл с оговоркой.       Ох… Сети Министерства Магии. Сети продажного Визенгамота. Гермионе не носила розовых очков: Бруствер в первую очередь был Аврором, ищейкой, а уж после — Министром. И при всей доброте к человечеству Кингсли смотрел на волшебников и ведьм как на пешки. Историю пишут короли и королевы, но вершится она за счёт пешек. И тех что-то должно гнать вперёд, на первые две клетки и потом — без остановки. Похоже, Драко из пешки стал дамкой.       Ей это не нравилось.       — Продолжайте. Или Обет не разрешает раскрывать условия до сих пор?       Спокойно, Гермиона. Спокойно.       Гарри взъерошил волосы.       — Он исполнился и тем самым утратил свою силу. Ни мне ни Рону теперь ничего не грозит. Малфою тоже не грозит смерть от Обета.       — А где он, кстати?       Куда делся Драко Малфой?       Жених всё-таки… Надо же, чопорная, правильная Гермиона Грейнджер обручилась спустя месяц после развода. Скандал. Рита Скитер описается кипятком от восторга, если уже не обмочила трусов. В конце концов, сколько Гермиона провалялась в больнице? На желтушную статейку Рите времени хватит.       — В Азкабане.       Гермиона еле усидела на кровати.       — Что?       — Тише, тише. Его не арестовали, — поспешил утешить Гарри. — Он там участвует в допросах Пожирателей. В очных ставках.       На Рона, вот честно, было жалко смотреть. Любил ли он Гермиону по-прежнему? Гарри неприкрыто пытался развеять общую скованность.       — Никто не предполагал, что задание Драко затянется на многие годы. Он должен был внедриться в ряды оставшихся Пожирателей. Те сбежали в Европу, главным образом, во Францию. Туда Драко и отправился. И там наткнулся на Эдварда Гринграсса.       — И на его младшую дочь.       Умницу. Красавицу. Покойницу.       Ей, Гермионе, и поныне было больно. Женитьба Драко на Астории оставила след на душе Гермионы словно мерзкая, шершавая бородавка, кою не свести, сколь не втирай ядовитый чистотел.       — Ну, Гринграсс любезничал с Драко и сетовал на убогую судьбу Люциуса, изворачивался как уж на сковородке. Всячески юлил, но на самом деле к Гринграссу было не подобраться. Он хотел от Драко неопровержимых доказательств верности, а что убедит лучше, чем семейные узы и клятвы? Астория влюбилась. Драко пожертвовал свободой.       — От чего она умерла?       Даже смутно Гермиона не помнила лица Астории. Красивая, ослепительная. Безликая воровка. Хотя, в чём её-то вина? В том, что забрала у Гермионы Драко Малфоя?       Его забрало Министерство. А он и не сопротивлялся особо.       — От родового проклятия, — продолжал рассказывать по-прежнему только Гарри. — Драко не делился подробностями. Я с ним с самого начала работал, и разговаривали мы только о деле. Встречались пару раз в месяц. Нам поставили задачу собрать всех Пожирателей в одном месте, и чтобы перед этим они стянули все силы и средства в один клубок. Так, чтобы разрубить его одним махом. И всех поймать. Однако Гринграсс оказался тем ещё пауком. Только после кончины Астории его внезапно осенило, что чистокровное наследие Гринграссов должно перейти к Драко. Именно Драко Малфоя Гринграсс задумал сделать новым Тёмным Лордом.       От упоминания Тёмного Лорда хотелось креститься и молиться всем святым Мерлинам и Морганам. Драко в роли Тёмного Лорда? Жуть.       А ведь… он бы смог.       — Я видела луч Авады. Драко убил тестя?       — Да, — подтвердил Гарри. Было заметно, что ему крайне неудобно, неловко. Он тихо добавил: — Драко использовал убивающее, но записей об этом нигде нет, Гермиона. И тебе лучше было б не упоминать нигде…       — На балу была куча свидетелей.       Рон фыркнул. Гарри тоже.       — С ними как следует поработали Обливиаторы. Даже Джинни не подозревает. Все верят, что Гринграсса укокошил кто-то из самих Пожирателей. Впрочем, в их глазах так всё и было: они ж принимают Драко за своего.       Ясно. Сети Министерства.       — Почему тогда я помню? И, очевидно, Рон?       — Рон свидетельствовал в пользу Драко перед Визенгамотом на закрытом заседании, которое было позавчера. А ты провела неделю в коме. Но тут ещё кое-что: требование самого Драко. Он не хотел, чтобы тебе стирали память. Запретил.       В ней поднялась волна тепла. Малфой помнил сколь отвратителен Обливиэйт — именно для неё.       — Рон? — тихо позвала Гермиона.       Бывший муж нехотя повернул к ней лицо.       — Что, Миона?       Она не узнавала тембра голоса Рона. Она кусала щёку изнутри.       — Прости меня.       Вряд ли нужно озвучивать, за что. За то, что не полюбила. За то, что не отпустила призрак Малфоя, и он вечно качался над их с Роном супружеской постелью.       — Это ты прости меня, Миона. Я обещал Малфою позаботиться о тебе. Но, как бы выразиться… превысил… полномочия. Просто я понадеялся на то, что Малфои не разводятся. У них в роду это строгий закон. Я надеялся, что у вас с Малфоем всё кончено. И что он останется с женой навсегда. А я — с тобой. Судьбу не проведёшь, да?       Стены огромной палаты, наверняка оплаченной из кармана Малфоя, вдруг стали слишком тесны для них троих. Рон сидел у неё в ногах, поодаль, но — слишком близко. Гермиона-то исказнила себя за то, что не сумела разглядеть в друге мужчину, что провалилась как жена, мучила Рона и себя. А вот надо же — Рон с самого начала знал, чем и кем он рискует. И Джинни… именно Джинни свела их.       Однако, что толку винить брата и сестру Уизли, в замужестве Поттер? Не они, а Гермиона, в здравом уме и твёрдой памяти, из злости и безысходности сказала Рону Уизли сакраментальное «да». В палате сгустилась тишина, такая щетинистая, неуютная. Гарри тоже сидел с виноватым видом. Блистательный аврор Поттер.       Никто не виноват.       — Это… — Гермиона сверкнула кольцом, — скажите мне, у Драко и впрямь не нашлось иного выхода? Почему я не могу снять кольцо?       Она уже никому не доверяла. Меньше всех — себе.       Дверь распахнулась, и стремительным шагом вошёл Драко. Ещё более измождённый, чем в их последнюю встречу. Невыспавшийся, потрёпанный, но — с огромным букетом кремовых фрезий. Какая прелесть. Гермиона хлопнула глазами, почему-то на Рона. Тот уже созрел как помидор.       — Вы что, вывалили на Гермиону всю нашу подноготную? Без меня?       Ледяной тон Малфоя означал только одно: злость.       Дверь распахнулась снова. И вслед за Малфоем, с высокомерным перестуком эбеновой трости, в палату вплыл Люциус Малфой. Малфой стиснул зубы. На секунду почудилось, что он попросту выгонит своего отца. А вместо этого он посторонился и выразительно зыркнул на Рона.       Тот сразу встал.       — Мне, э-э… пора. Выздоравливай, Миона.       Подойдя к Гермионе в один широченный шаг, Рон клюнул её в щёку, прежде чем скрыться за дверью. Люциус спокойно уселся на освобождённое кресло. С невозмутимостью, достойной великого Макиавелли. И сразу воздух затрепетал от переплетений интриг — именно их шлейф неизменно тянулся за Люциусом Малфоем. Гарри встал, подал Малфою руку.       — Драко.       — Поттер.       — Мистер Малфой. — А верно же — больше не Лорд! — Надеюсь, ветер свободы не вскружит вам голову.       Люциус вскинул брови.       — Как забавно, мистер Поттер. А вдруг, тогда что?       Гарри приосанился.       — Вы отец Драко. Он пошёл на много жертв, чтобы вас выпустили. Но я не спущу с вас глаз. Постоянная бдительность, слышали?       Отчего-то Люциус развеселился, а у Гермионы волосы встали дыбом.       — Бывало, бывало, мистер… Поттер. Это Аластор вас натаскивал, не так ли?       — Ну раз вы знаете, то будете держать себя в руках.       Ох, ну почему здесь и при ней, Мерлин? Гарри грозно стоял на широко расставленных ногах, а Люциус восседал в кресле. Его трость примостилась по правую руку, на подлокотнике. Пальцы Люциуса, без колец, величественно лежали на крючковатом навершии трости, как на скипетре. Волосы, чересчур длинные и платиново-седые, рассыпались по костлявым плечам.       — Грюм давно мёртв, мистер Поттер. А я — жив.       Хмыкнув так, будто заявление Люциуса не имело никакого веса, Гарри повернулся к нему спиной, чтобы обнять Гермиону и поправить на ней одеяло, подтянуть повыше. Пожелания выздоровления и напутствие «будь осторожна» — жаром в ухо. Гарри тоже ушёл.       Оставив Гермиону наедине с двумя Малфоями. С одним из которых Гермиона тайно трахалась полвойны, а другой пытался убить её.       Не таясь, Драко наклонился к ней, чтобы оставить короткий жгучий поцелуй на губах. Прямо под взглядом Люциуса. Потом сел в ближнее кресло и взял Гермиону за руку. Почему-то тело расслабилось, в мнимой безопасности. Две пары одинаковых серых глаз изучали её. Молодые — с тревогой. Старшие — с блеском расчёта.       — Дорогая, как ты себя чувствуешь? — открыто спросил Драко.       — Сносно.       Гермиона вцепилась в его пальцы как в скалу.       — Отец хочет поговорить с нами. Пожалуйста, постарайся отбросить предвзятость.       Ну, легче во второй раз ограбить Гринготтс.       — Я начну с главного, мисс Грейнджер, — тут же вклинился Люциус. — Бруствер стремится прибрать к рукам богатство Малфоев, под предлогом причастности Драко к группе Пожирателей Смерти, которых не кто иной как мой сын и помог поймать. По приказу самого Бруствера, как вам наверняка уже доложили ваши друзья. — Вроде бы Люциус задал вопрос, хотя вопроса не было задано. Гермиона стеснённо кивнула. — Если вы обручитесь с Драко не только магически, а по светским обычаям, с объявлением в прессе, и мы заключим брачный контракт, Бруствер сядет в лужу. Не станет же он грабить всенародную любимицу и героиню войны, как думаете?