Глава 1: Улыбнись чудище

Война не началась внезапно, она подкрадывалась шумом. Глухими объявлениями из рупоров, резким свистом паровозов, запахом угля и сырой одежды. Люди торопились жить. Матери хотели уберечь сыновей от войны, а отцы старались запомнить цвета глаз любимых. Маленькую девочку Лизу, мама держала за руку так крепко, что пальцы онемели. Её мама была в тёмном пальто с пришитыми в спешке пуговицами, папа всегда шел впереди и нёс потёртый чемодан с ремнём вместо замка ,это ведь всё, что они успели взять. Лиза не первый раз стоит на этом перроне, она старается заглянуть под головной убор матери и увидеть её лицо или хотя бы заметить цвет глаз. Но как бы девочка не старалась, там ничего нету. На перроне толпились люди: женщины в платках, солдаты с винтовками за спиной, дети с бирками на пальто. Их лица также расплываются, словно они все без лики, просто персонажи для антуража. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то молча курил, глядя в никуда. Мама снова наклонилась к Лизе и шептала одно и то же, словно заклинание: «Не отпускай. Что бы ни случилось, прошу, не отпускай». Девочка смотрела на билет в ее руке и молча слушалась маму. Поезд, в который они должны были сесть, уже дымил, около вагонов стояли кондукторы. Они тщательно проверяли билеты у людей и впускали их в вагоны. — Постой здесь, Лизочка. Мы сейчас вернёмся, — сказала она слишком спокойно. Мама присела перед ней, поправила ворот пальто и провела по волосам дочери. Лиза кивнула. Она умела ждать. Папа поставил чемодан рядом с ней, оглядываясь через плечо. Она прижала билет к груди и встала так, как велели, рядом со скамейкой, на которой сидела женщина с ребёнком и вязала что-то серое, не поднимая глаз. Поезд загудел. Люди двинулись плотнее, будто волна толкнула перрон. Лиза вытянула шею, пытаясь разглядеть родителей между чужими пальто и спинами. Сначала она думала, что просто не видит. Потом думала,что они уже почти здесь. Потом ,что нужно подождать ещё чуть-чуть. Поезд ушёл не сразу, он тянулся вдоль перрона медленно, тяжело, будто нарочно. Лиза смотрела на вагоны и вглядывалась в окна, пока дым не начал щипать глаза. Она стала звать родителей, но её голос тонул в грохоте колёс и чужих слов. Когда последний вагон исчез за поворотом, вокзал вдруг стал слишком большим. Пустым. Лиза повернулась к скамейке. Потом прошла несколько шагов. Потом ещё. Она заглядывала под лавки, между ногами взрослых, в открытые двери, будто родители могли просто стоять где-то не там. Билет размок от пота в её ладони. В груди стало тесно, и она прикусила губу, чтобы не заплакать, плакать здесь было неловко, будто она делала что-то не так. Время растянулось. Объявления из рупора звучали глухо, слова путались, лица сменялись и исчезали, как будто вокзал медленно стирался. Лиза села на чемодан, сунула руки в карманы пальто, и уставилась в свои ботинки. Она думала, что если будет сидеть тихо, мама обязательно её найдёт. Всегда находила. Кто-то присел рядом. Сначала, тень. Потом ,чужой голос, мягкий, осторожный. Лиза не подняла голову. Её аккуратно накрыли пальто, не её, чужим, пахнущим дорогой и мылом. Рядом стояли ещё люди, говорили между собой тихо, как будто боялись спугнуть её. Лиза сжала билет в кармане сильнее и вдруг почувствовала, как усталость накрывает её целиком - тяжёлая, тёплая, почти ласковая. В этом сне она не сопротивлялась. Не спрашивала. Не плакала. Её просто подняли, легко, как поднимают заснувшего ребёнка, и вокзал начал медленно исчезать, растворяясь в дыме и звуках.

***

Как пахнет Родина? Сухой травинкой, Запутавшейся в волосах ребенка, Сосновой веткой, горечью полынной, Или разлукой, в сердце погребенной? (стихи Лилии Б.)

***

— Лизочка, просыпайся, — раздался мамин голос где-то из другой комнаты. Я резко вдохнула, будто вынырнула из-под воды. Несколько секунд лежала, уставившись в потолок, пока сердце колотилось слишком громко для такого тихого утра. Сон не отпускал сразу, мамин голос, вокзал всё ещё стоял перед глазами, и билет, сжатый в ладони. Я медленно выдохнула и заставила себя моргнуть. Я видела этот сон уже много раз, но каждый раз он распаривает старые шрамы. Я села на край скрипучей пружиной кровати, провела рукой по волосам, заплетённым в косу, и прислушалась. В доме за стеной звякнула посуда, кто-то прошёл по коридору, половицы тихо скрипнули, обычные привычные звуки, которые возвращали в реальность. Из щели закрытого окна тянуло холодным горным воздухом, пахло дымом из печных труб. Ветер стучал в окно и поднимал лежащий снег на улице. — Сейчас, мам, — отозвалась я и удивилась, насколько спокойно прозвучал мой голос. Я натянула свитер, нырнула ногами в тапочки из овечьей шерсти и задержалась у узкого зеркала с одной полочкой где лежит мой деревянный гребень. В отражении на меня смотрела почти взрослая девушка - светлые волосы, вечно серьёзные голубые глаза. За окном город медленно просыпался ,редкие следы на снегу вдоль домов на улице, дым из труб. Лошади запряженные в расписные сани, разносили воду или тянули бревна. Увидев их, я сразу вспомнила о Тёме, это наша лошадь породы Норикер, он коричневый, с золотыми волосами, прям как у меня. Запертые петухи будили город из их сараев. Они требовали еды и просились на улицу, но сейчас слишком много хищников, которые так и ждут пока эти курятники откроются. —Столько дел, а я еще не вышла из комнаты. — пробежала мысль в моей голове. Наш маленький город в Альпах всегда начинал утро одинаково, и я цеплялась за эту неизменность. Сегодня мы поедем на вокзал ,провожать отца. Он уезжал в большой город работать и возвращался лишь по выходным раз в месяц. — Доброе утро, Отец, — сказала я, заходя на кухню. Он уже стоял у стола, застёгивая пуговицы на рубашке и просматривая сложенную вчетверо газету. Очки съехали на кончик носа, и он выглядел сосредоточенным, как всегда по утрам перед отъездом. Услышав мой голос, отец поднял голову и улыбнулся. — Доброе утро, Лиза. Ты сегодня рано, — шутливо сказал он и сложил газету, аккуратно, будто каждую страницу нужно было запомнить. Я пожала плечами и подошла к матери. Она уже возилась у плиты, помешивая что-то в тяжёлой чугунной кастрюле. Я молча подала ей полотенце, взяла нарезанный кусок хлеба и размазала по нему масло. Сунув его в рот, я в голове прокручивала план на день, стараясь не думать о вокзале. Я не люблю это место, не люблю запах поездов, эти стальные машины пугают. А пока кухня наполнялась теплом и запахами: поджаренной корочки, молока, немного дыма от печи. Отец некоторое время наблюдал за мной, затем кашлянул, привлекая внимание. — Лиза, — сказал он, — не приготовишь ли мне что-нибудь в дорогу? Поездка будет длинной, а в буфетах сейчас… сама знаешь. Я кивнула, даже не раздумывая. — Конечно. Что-нибудь сделаю. Мама взглянула на меня одобрительно, а я уже знала, что сделаю. Я достала из шкафа муку, миску и остатки картофеля с ужина. Замесила тесто быстро, на тёплой воде, как училась когда-то давно. Руки работали сами, пока за окном глухо звякнул колокол. — Кто-то шёл на раннюю службу.— подумала я про себя. Отец сел за стол, сложил руки и смотрел, как я леплю, внимательно, с той особенной тишиной, которая появлялась в нём, когда он думал о работе или о дороге. Я чувствовала его взгляд и старалась делать всё аккуратно, будто это было важно не меньше, чем его статьи и заголовки. — Пахнет домом, — тихо сказал он. Я не ответила, только улыбнулась краешком губ и продолжила. В такие моменты мне казалось, что если я приготовлю достаточно хорошо, если еда будет тёплой и сытной, то дорога станет короче, а возвращение ближе. Я уложила горячие пироги с картошкой в плетенную деревянную корзину и накрыла их платком. А на улице старший брат Миша уже поседлал нашего Тёмку, а младший братишка Иванушка очень старательно помогал старшему брату. Хотя Миша не любит, когда младший путается под ногами, но невозможно отказать этим бездомным черным глазам Иванушки. — Лиз, давай шевелись,— крикнул мне Миша. Он вечно спешит и торопит остальных. Наспех я повязала шерстяной платок на голову, рукой я прихватываю корзинку из которой еще идет дым от горячих пирогов и выхожу на улицу. Холодный воздух моментально задувает мне везде, где только возможно. Открытые пальцы белеют и краснеют одновременно, а нос спешит уткнуться в шарф. Миша и Отец сели в перед, значит мне с Иванушкой остается ехать сзади в грузовом коробе. Сначала я подсадила младшенького, а потом, последняя, влезла сама. — Ты там аккуратней, сани сама чинить будешь,— гениально съязвил Миша, так думал только он. Я в ответ лишь выразительно цокнула языком. Холодно, так что скоро мои зубы сточатся до корней. Перевожу взгляд на мелкого и замечаю, что у него из краснючего носа течет ручей. Я рукой пододвигаю его ближе к себе, и карманным платком вытираю лицо. Я накрыла и его своим платком, ведь вместе теплее. Тема громадный конь, он легко продавливает снег и тянет сани. Из его ноздрей выходит пар, а колокольчик на шеи играет какую-то мелодию. Горы, окружающие наш город под названием Eisental (Айзенталь — «Ледяная долина»), выглядят так, будто они стоят здесь дольше самой памяти. Они серые, холодные, почти всегда покрытые тенью, даже в ясные дни. Их вершины часто скрыты облаками, а зимой снег ложится так плотно, что кажется, будто мир сужается до нескольких улиц и одной дороги, ведущей прочь из долины. Леса вокруг Айзенталя густые, тёмные, пахнущие хвоей и сырой землёй. В них легко заблудиться, если свернуть с тропы, и взрослые с детства учат детей не уходить далеко. « Горы здесь красивые, но не прощают легкомыслия.» Первая фраза которую мне сказали местные. Сам город невелик. Несколько улиц тянутся вдоль реки, которая зимой почти полностью сковывается льдом, а весной шумит так громко, что её слышно даже из домов. Каменные и деревянные дома стоят близко друг к другу, будто греясь вместе. У многих домов, крутые крыши, чтобы снег не задерживался надолго. В центре города, небольшая площадь, церковь с колоколом и лавки, где продают самое необходимое. Вокзал Айзенталя находится чуть в стороне, у подножия склона. Он маленький, с узким перроном и старым расписанием на стене, где поезда приходят и уходят нечасто. Именно оттуда город связывается с внешним миром. Люди в Айзентале спокойные и сдержанные. Здесь не принято говорить громко или задавать лишние вопросы. Каждый знает соседа в лицо, но не всегда по имени. Чужих замечают сразу - по походке, по речи, по взгляду. Но если человек остаётся, если работает и не нарушает порядок, его принимают молча, без лишних слов. Война, хоть она и далеко, но она сделала всех осторожнее: люди стали больше молчать, дольше смотреть вслед уходящим поездам и чаще закрывать двери на засов. И всё же Айзенталь держится, за счёт привычек, труда и маленьких, незаметных проявлений заботы, которые здесь ценят больше громких слов. Адская чёрная машина уже стояла у перрона и дымила белым, почти светлым дымом, будто у неё за спиной раскрывались тяжёлые ангельские крылья. Паровоз тихо постанывал, живой и нетерпеливый, а металл поблескивал в утреннем холоде. От него тянуло углём, маслом и дорогой, тем самым запахом, который всегда означал расставание. Мы стояли втроём. Я, Миша и Иванушка. Выстроились в шеренгу, словно солдаты перед командиром. Миша, высокий для своих лет, серьёзный, с тем самым выражением лица, которое он надевает, когда старается быть взрослым. Иванушка, ещё слишком маленький, чтобы понимать, почему отец снова уезжает, но достаточно взрослый, чтобы чувствовать, что это важно. Он крепко держал отца за пальто и молчал, хмурясь. Отец опустился передо мной, взял моё лицо в ладони и очень осторожно, будто я могла рассыпаться, поцеловал в лоб. Его щетина слегка уколола кожу, и от этого простого жеста в груди что-то болезненно сжалось. — Береги себя, Лиза, — сказал он тихо. — И маму. Я кивнула. Слова застряли в горле, поэтому я просто крепче сжала его пальто на мгновение, а потом отпустила. С Мишей он попрощался иначе, по-мужски. Положил руку ему на плечо, сжал. — Пока меня не будет, ты главный, — сказал он ровно, без улыбки. — Следи за женщинами. И за младшим. Миша выпрямился, будто эти слова прибавили ему роста. — Я понял, отец. Отец перевёл взгляд на Иванушку и наклонился к нему. — А ты, — сказал он мягче, — слушайся старших. И не балуйся. Понял? Иванушка кивнул слишком быстро и всё-таки улыбнулся, будто это было обещание, которое он собирался нарушить при первой же возможности. Раздался свист. Люди зашевелились, кто-то заплакал, кто-то заговорил громче обычного. Отец поднял чемодан и пошёл к вагону, не оборачиваясь, будто знал, что если посмотрит, то не сможет уйти. Через минуту он появился у окна. Снял шляпу, поднял руку и помахал нам - сначала уверенно, потом чуть медленнее. Я махала в ответ, пока поезд не дёрнулся и не начал движение. Колёса заскрипели, паровоз выдохнул ещё один клуб белого дыма, и лицо отца стало удаляться, растворяясь за стеклом. Когда поезд скрылся за поворотом, перрон опустел слишком быстро. Я опустила руку последней и вдруг подумала, что в Айзентале всегда так: поезда уходят, а горы остаются. Вроде грустно и страшно, когда Отец уезжает. Кажется, что мы без него не справимся, но мы всегда справляемся. — Матушка просила съездить на рынок за продуктами. — Сказала я, поворачиваясь к Мише лицом.

***

В это же утро, в другом конце города, дом, где жил Матео, просыпался совсем иначе. Он открыл глаза ещё до того, как петух возвестил рассвет. В этом не было ничего необычного, Матео давно привык просыпаться раньше звуков, раньше шагов, раньше голосов. Дом был маленьким, охотничьим, будто выросшим из самого леса. Потемневшие брёвна стен, низкие потолки, запах дыма, сырости и старой кожи. У входа висели ружья и связки ремней, на лавке тяжёлые сапоги, ещё в грязи. Здесь жила небольшая семья, и места в доме было ровно столько, чтобы не мешать друг другу и не больше. Тишина продлилась недолго. Сначала хлопнула дверь. Потом тяжёлые шаги. Глухой голос, короткий, раздражённый, и ответ ему приглушённый, усталый. Никто не пытался говорить тише. В этом доме не было привычки беречь чужой сон. Было всё равно спит ли Матео или давно уже не спит. Отец вернулся из леса. Он всегда возвращался так резко, шумно, принося с собой запах хвои, крови и холода. Высокий, широкоплечий, с застывшим, почти каменным лицом. Его руки были грубые, в трещинах, будто вырезанные из коры. Щетина темнела даже утром, а взгляд был тяжёлым, давящим, словно он всё время оценивал мир на прочность. Егерь. Человек, который знал лес лучше, чем людей, и, кажется, доверял ему куда больше. Любви в нём не было видно. Только привычка, порядок и усталость. Матео лежал неподвижно, уставившись в потолок своей комнаты. Он не шевелился и почти не дышал, будто мог стать невидимым, если будет достаточно тихим. Хотя отец был в другой комнате, Матео знал внимание в этом доме находило само. И лучше было не привлекать его лишний раз. Он ждал. Ждал, пока голоса станут глуше. Пока шаги замедлятся. Пока тяжёлое тело отца опустится на кровать, и дом снова погрузится в вязкую, тревожную тишину. Только тогда Матео позволил себе перевести дыхание. Ему тоже было семнадцать, как и Лизе. И он с рождения знал, что этот дом не то место, где можно быть услышанным. Тихо Матео пробрался на кухню и оделся. На столе стояла еще не остывшая кастрюля, живот урчал от голода. Неудивительно, ведь он был высоким юношей два метра ростом, с широкими плечами и сильными руками, словно природа сама сделала его крепким, чтобы выдержать всё, что ожидало впереди. Его голубые глаза казались ранимыми, а светлые волосы почти светились на солнце, словно напоминание о чем-то хрупком и чистом в этом мире. Матео был красив, но красота не спасала от одиночества. Он до ужаса боялся людей. Детство сопровождалось травлей сверстников в школе, постоянным ощущением, что он «не такой, как все». Дома всё было ещё хуже. Отец, суровый и холодный, не понимал его, не пытался понять. Иногда казалось, что всё, что Матео делал, было не так. Любовь отца он почти не чувствовал, только строгие слова и холодные взгляды, которые ещё сильнее отдаляли его от мира. И всё изменилось случайно. В средней школе он встретил девушку, такую же странную, необычную, как он сам. Она не боялась быть «не такой», и, что важнее, она умела за себя постоять. Она увидела его слабость и не стала смеяться, не стала отвергать. Именно она в тот момент смогла «зашить» Матео в его собственном мире, дать ему почувствовать, что где-то есть место, где тебя примут. В памяти Матео часто всплывал тот день, будто он светился отдельным светом, когда всё остальное было серым и холодным.

***

— Привет, меня зовут Лиза, — раздался детский голос, и девочка протянула руку. Он стоял, не решаясь поднять взгляд. — Я… Матео, — запнулся он, голос сухой и тихий. — Ты их не слушай и не бойся! Посмотри на себя, ты их уложишь одним пальцем! — Лиза смеялась, уверенная в себе, совсем не похожая на остальных детей, которые смеялись над ним. — Я… не уверен, что смогу, — выдавил он. — Тогда я буду тебя защищать, — сказала она, и в тот момент Матео почувствовал, как у него горячо в груди. Он покраснел и понял: всё это время ему всегда не хватало кого-то, кто будет рядом так, как она. Кто поверит, что он достоин быть защищённым, а не высмеянным. С того дня он знал: рядом с Лизой страх становился меньше, а мир чуть безопаснее.

***

Матео открыл кастрюлю и увидел в ней что-то типо каши. Разные крупы были намешаны, мясо нарезано непонятными кусками. Живот скрутился и тошно а подошла к горлу. Еще одно напоминание о мачехи которой плевать. Он вышел во двор и направился к стойлу, где стоял их конь. Разбил лёд в поилке, добавил чистого сена и стал выгребать навоз с пола, а затем начинал чистить и седлать коня. Чем быстрее всё будет готово, тем быстрее он сможет поехать к Лизе, где её руки, тепло кухни и непривычная, но вкусная еда, всегда поднимали настроение. Вороны столпились на дереве и каркали громко и часто, будто предупреждая о надвигающейся беде. Тогда он услышал это. Сначала тихий стук, потом резкое захлопывание двери, звонкое и чуждое, нарушающее утреннюю рутину. Раздался выстрел. Матео обернулся и сразу увидел дым и тень, которая быстро двигалась. Сердце Матео ухнуло вниз, в груди что-то сжалось. Он подошёл ближе и увидел на земле тушку вороны, неподвижную и с дырой в теле, а рядом отец с ружьём, по-прежнему сжатым в руках, глаза холодные и злые, будто этот поступок не имел для него значения. — Что уставился?— Хрипло произнес отец. Матео помотал головой и перевел взгляд на дерево. Там уже не было ворон, только гнездо. Из него выглядывала маленькая голова с большими глазами. — Он не жилец. Не выживет без матери. — выкрикнул отец и ушел в дом, снова спать. Матео не выдерживал. Сердце бешено колотилось, руки дрожали. Он быстро метнулся к дереву, залез по нему и приблизился к гнезду. Там совсем кроха, почти без перьев. Он осторожно обхватив его, чтобы он не развалился на куски. Вороны кружили на домом и всё ещё каркали, но теперь их крики казались не просто шумом, а предупреждением, воплем о том, что мир может быть жесток и несправедлив и что иногда единственное, что остаётся, спасать то, что можешь. Матео ехал быстро, галопом по сугробам, прижимая к себе маленькую тушку, чувствуя тяжесть и одновременно ответственность. Он не понимал, как можно быть таким жестоким. Лиза вернувшись домой направилась к ее любимым курочкам. У каждой было имя и особое отношение. Лиза всегда благодарила каждую за снесенное яйцо и лечила ту которая переставала нести яйца. С полной корзиной она вышла из курятника и закрыла засов, но топот копыт привлёк её внимание. Матео. Я так рада его видеть, тёплая, почти глупая радость сразу наполнила голову. Сердце привычно ускорилось. Она уже знала этот ритм, знала, как он подъезжает, как слезает с коня. Но он не улыбался. Лиза замерла. Что-то было не так. Он двигался медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Конь остановился сам, а Матео спешился не сразу. Когда он подошёл ближе, Лиза заметила, как напряжены его плечи и как он держит руки, прижатые к груди, словно боялся что-то уронить. — Матео?.. — осторожно позвала она. Он поднял на неё взгляд. Голубые глаза были тёмными, тревожными, почти растерянными. — Лиза… — выдохнул он и сделал ещё шаг. Он молча протянул ей ладони. Между ними, в его руках, лежал маленький воронёнок. Чёрный, взъерошенный, едва дышащий. Лиза резко вдохнула. — Что… что случилось? — Отец, — коротко ответил он. Слова будто царапали горло. — Вороны кричали. Он вышел… и выстрелил.— голос дрожал, а глаза чуть намокли. Лиза опустила корзину на землю и осторожно взяла птенца, будто боялась причинить ему боль одним прикосновением. — Он жив?— — Не знаю, — честно сказал Матео. — Я не мог оставить его там. Я… — он запнулся и отвернулся, словно ему было стыдно за собственную беспомощность. — Я подумал о тебе. Ты всегда знаешь, что делать. Лиза посмотрела на воронёнка, потом на Матео. — Ты всё правильно сделал, — тихо сказала она. — Мы попробуем. Хорошо? Он кивнул. — Я не хотел, чтобы он умер один.— Лиза чуть улыбнулась сквозь тревогу. — Тогда он не умрёт. Пока мы рядом, не умрёт. Воронёнок слабо пискнул, будто подтверждая её слова. Лиза прижала его к себе, а Матео впервые за утро позволил себе выдохнуть. И именно в этот момент он понял: если в мире и оставалось что-то живое и настоящее, то оно стояло сейчас перед ним с корзиной, грязными от работы руками и сердцем, которое умело защищать даже тех, у кого не было голоса.