Глава 2: и дьявол был когда-то ангелом

Мы с Матео вместе обустроили для нашего ворона тёплое место. Он живёт в моей комнате, и у него есть собственное гнездо из платков и старой шапки Матео, пропахшей дымом и лесом. Поначалу мне было непривычно слышать его тихие звуки по ночам, шорох крыльев, неровное дыхание. Но очень быстро я к ним привыкла. Больше того, я это полюбила. Без них комната казалась бы пустой. Мы назвали его Варис. Имя легло на него сразу, будто он всегда так звался. Варис ещё малыш, но, кажется, он уже понял, что с ним случилось. Матео говорил мне, что вороны удивительно умные: они запоминают лица, узнают голоса и даже способны повторять человеческую речь. Я верила ему без сомнений. Мне нравилось заниматься домашними делами и рассказывать Варису обо всём подряд о мелочах, о моих рецептах, о радостях. Иногда мне казалось, что он и правда слушает, учится, запоминает. И в такие моменты одиночество отступало. Матео взял на себя заботу о его кормлении: приносил свежую рыбу, творог, иногда даже кусочки мяса. А по утрам уже я варила для Вариса куриные яйца, аккуратно разминая их ложкой, будто это было самым важным делом на свете. Младший брат, Иванушка, отнёсся к временному жильцу с искренним восторгом. Он приходил в мою комнату к Варису, шептал ему что-то своё и смеялся каждый раз, когда тот неловко перебирал лапами. Мише было попросту всё равно. Он лишь бросил короткий взгляд, пожал плечами и тут же вернулся к своим делам, будто в доме не появилось ничего необычного. Матушка же восприняла Вариса тяжело. Она сказала, что держать ворона под крышей это всё равно что пригласить смерть в дом. Вороны, по её словам, падальщики и дурная примета. Я не согласилась. Я сказала, что это несправедливо, что животное остаётся животным, кем бы оно ни было - кошкой, конём или вороном. Что он живой, напуганный и одинокий, и что в этом нет никакого зла. А потом добавила: как только Варис окрепнет и научится летать, я отпущу его на волю. Я не собираюсь держать его взаперти. Матушка тяжело вздохнула, но промолчала. А я поняла, что уже не отступлю. Прошло три недели. Теперь я просыпалась не одна. Сначала тихий шорох, потом осторожное движение, и уже через мгновение Варис устраивался у меня под боком, тёплый, живой, сонный. Он больше не был тем беспомощным комочком, которого Матео принёс в ладонях. Теперь он умел сидеть, уверенно держась на лапках, и внимательно смотрел на меня своими тёмными глазами, будто каждый раз проверял, здесь ли я. — Доброе утро, — прошептала я ему, и цмокнула его в клюв он ответил тихим, хрипловатым звуком, который я уже научилась понимать как приветствие. Я осторожно выбралась из постели, расчесалась, затем оделась, и первым делом отправилась будить братьев. Варис вприпрыжку следовал за мной. Иванушка ворчал и прятался под одеяло, пока Варис не начал клевать его за пальчики. Миша молча поднялся и сразу начал одеваться, утро для него давно стало делом привычным. На кухне было прохладно. Я растопила плиту, поставила воду, разбила яйца и принялась за завтрак. Варис сидел у меня на плече, время от времени переступая лапками и наклоняя голову, словно внимательно следил за каждым моим движением. Я начала делиться с ним предстоящим днём. Сегодня мне предстояло идти в пекарню. Обычно я помогала там в сезон праздников, когда весь Айзенталь запасался свежей выпечкой, но сейчас был особый случай. Госпожа Гретель Мюллер, которая много лет держала пекарню, слегла с жаром, и дом остался без привычного запаха хлеба. Оставить город без выпечки она не могла, а потому попросила меня прийти на помощь. В пекарне всегда было тепло. Воздух густо пах мукой, дрожжами и чем-то сладким, почти успокаивающим. Я повязала фартук, вымыла руки и взялась за работу. Месила тесто, чувствуя, как оно поддаётся ладоням, становится мягким и живым. Нарезала начинку для пирогов, аккуратно раскладывая яблоки и ягоды, следя, чтобы кусочки были ровными. Сладкие булочки я выложила на противень и, когда они подрумянились, щедро посыпала их сахарной пудрой. Белая пыль медленно оседала на тёплую корочку, и мне на мгновение показалось, что всё в мире правильно и на своих местах. И именно в этот момент раздался тонкий звон колокольчика над дверью. Я вытерла руки о фартук и обернулась. В пекарню вошёл почтальон. Йозеф Бранднер всегда приходил одинаково: медленно, будто город сам пропускал его вперёд. На нём было тёмное, потертое пальто, на плечах лежал снег, который он не стряхивал сразу, словно приносил с собой улицу. В руках кожаная сумка, старая, потемневшая от времени и чужих ожиданий. — Доброе утро, фройляйн Лиза, — сказал он, снимая шапку и кивая мне чуть ниже обычного. — А где фрау Мюллер? — Она заболела, — ответила я. — Я сегодня за неё. Он внимательно посмотрел на витрину, на свежий хлеб, на булочки, аккуратно выложенные рядами, и одобрительно кивнул. — Город без хлеба это уже не город, — пробормотал он. — Хорошо, что вы здесь. Я протянула ему ещё тёплый каравай. Йозеф взял его осторожно, будто что-то хрупкое, и на мгновение задержал руки на прилавке. Его взгляд скользнул по помещению и вдруг остановился у меня за плечом. — Ворон? — тихо спросил он. Я чуть повернулась, чувствуя, как Варис переступил лапками. — Да. Мы его выходили. Йозеф кивнул, не выказывая ни удивления, ни страха. — Умные птицы, — сказал он после паузы. — Они многое видят. Он полез в сумку, но не достал письма. Вместо этого просто сжал ремень и вздохнул. — Сегодня снова мало почты, — произнёс он. — Поезда задерживают. Говорят, линия на восток снова под вопросом. Я почувствовала, как что-то холодное скользнуло внутри. — Значит, писем будет меньше? — Значит, ждать будут дольше, — ответил он. — А ждать самое тяжёлое. Он расплатился, аккуратно сложил хлеб в сумку и уже направился к выходу, но у самой двери остановился. — Если кто-то спросит… — он обернулся, — скажите, что почта ходит. Пока ещё ходит. Колокольчик снова звякнул, и Йозеф исчез за дверью, унося с собой запах бумаги, холода и чужих надежд. Я осталась стоять у прилавка, слушая, как Варис тихо каркнул, будто что-то понял раньше меня. Я уже собиралась вернуться к работе, когда колокольчик над дверью снова тихо звякнул. На этот раз в пекарню вошла пожилая женщина. Невысокая, в тёмном платке, с узловатой тростью и взглядом, который будто видел больше, чем было принято замечать вслух. Я знала её это фрау Анна Розенфельд. Она жила на окраине Айзенталя и появлялась редко, словно город сам забывал о ней между визитами. Она остановилась у порога, не сразу переступив внутрь, будто прислушивалась. Потом медленно прошла к прилавку. — Пахнет правильно, — сказала она. — Значит, день ещё не потерян. Я вежливо улыбнулась. — Что вам положить, фрау Розенфельд? Она подняла глаза и тут же заметила Вариса. Её пальцы сжались на трости. — Ворон… — прошептала она. Я напряглась. — Он ещё птенец. Мы его выходили. Фрау Анна долго смотрела на птицу, не моргая. — Вороны не просто так приходят к людям, — наконец сказала она. — Они знают дорогу. — Какую дорогу? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Ту, по которой потом придётся идти, — ответила она и перевела взгляд на хлеб. — Дайте мне два ржаных. Пока я заворачивала хлеб в бумагу, она вдруг добавила: — Когда птицы перестают бояться домов, людям пора бояться дорог. Я протянула ей свёрток. — Он не останется у нас навсегда. Я отпущу его, когда он сможет летать. Фрау Анна чуть кивнула, будто именно этого и ждала. — Значит, он ещё вернётся, — сказала она. — Они всегда возвращаются. Она расплатилась, медленно развернулась и ушла, оставив после себя странную тишину. Варис тихо каркнул, и мне вдруг стало не по себе, словно пекарня стала меньше, а мир за дверью ближе.

***

В это же время, высоко над Айзенталем, в лесу, воздух был другим - холодным, густым, пахнущим смолой и снегом. Матео работал вместе с другими лесорубами. Между ними он выделялся сразу - ростом, шириной плеч, спокойствием. Пока остальные переговаривались, он молчал. Топор в его руках поднимался и опускался ровно, без лишних движений, будто продолжение тела. Дерево сопротивлялось недолго. Несколько точных ударов и ствол дрогнул, застонал, а потом с тяжёлым треском лёг на землю. Один из рабочих присвистнул. — Чёрт, Хоффер, ты бы хоть дал нам поработать, — бросил кто-то шутливо. Матео лишь коротко кивнул и перехватил бревно. То, что двое тащили с усилием, он перекатил в сторону один, напрягая плечи так, что под грубой тканью рубахи двигались мышцы. Снег скрипел под сапогами, дыхание выходило густым паром. Он не спешил и не уставал. Работал размеренно, как будто знал, что силы у него хватит надолго. Лес принимал его без враждебности, деревья падали ровно туда, куда он рассчитывал, лошади слушались, не пугаясь. Когда он остановился, опершись на топор, и поднял взгляд на склон, его голубые глаза на мгновение потеплели. Мысли его были не здесь а внизу, в городе, где пахло хлебом и где чёрный ворон сидел на плече у той, ради кого он всегда спешил закончить работу раньше. Он вытер лоб рукавом и снова взялся за дело. День ещё не закончился. Работа продолжалась, но разговоры становились всё громче, будто люди пытались перекричать собственные мысли. — Слыхали? — сказал коренастый лесоруб с рыжей бородой, перехватывая рукоять. — Говорят, на востоке снова неспокойно. Караваны задерживают, дороги перекрывают. Купцы не просто так стали объезжать те места. — Восток всегда кипит, — буркнул другой, постарше, с узкими глазами. — Но в этот раз, говорят, серьёзнее. У меня брат на границе служит. Писал, что посты усилили, людей добавили. Без причины такое не делают. Топоры продолжали взлетать и падать. Удары глухо отзывались между стволами, словно лес слушал. — А мой кузен в городской полиции, — вмешался третий, молодой, нервный. — Он сказал… тихо, между делом… что если начнётся, призывать будут сначала молодых и сильных. Тех, кто может держать оружие. Слова повисли в воздухе. Кто-то сплюнул в снег, кто-то отвёл взгляд. Матео молчал. Он рубил дерево, пока разговор шёл рядом, не вмешивался, не кивал, но ни одно слово не прошло мимо. Когда ствол наконец поддался и рухнул, он остановился, опираясь на топор. — А ты что скажешь, Хоффер? — спросил бородач, прищурившись. — Пойдёшь, если позовут? Матео не ответил сразу. Он смотрел на свежий срез дерева - светлый, влажный, почти живой. Потом поднял взгляд куда-то поверх голов, туда, где за холмами начиналась дорога в город. — Я… — он сделал паузу, будто подбирая не слова, а вес. — Я подумаю. Это было всё. Ни «да», ни «нет». Только короткий, тяжёлый ответ, после которого разговор сам собой затих. Топоры снова зазвучали, но уже иначе, осторожнее, будто каждый удар мог оказаться последним мирным. Я снова поднял топор. Дерево стояло крепко, корни держались за землю, будто не хотели отпускать. Я ударил раз, второй. Руки работали сами, привычно, без напряжения. Сила во мне была всегда, её замечали все, кроме меня самого. «Такой и на войне сгодится», — сказали бы они. Я думал: может, и правда. Я умею валить деревья. Могу тащить брёвна в одиночку, когда другие зовут помощь. Могу работать до темноты, пока спина ноет, а ладони горят. Если там нужна сила, она у меня есть. Если нужна выносливость - тоже. И деньги там платят. Больше, чем за лес. Я представил дом. Не этот, не отцовский. Свой, тёплый, с печью, где Лиза будет ставить тесто, а я чинить крышу. Без криков. Без тяжёлых шагов за стеной. Просто дом, где нас двое. Если пойти - я смогу заработать быстрее. Я ударил сильнее. Щепки разлетелись. Но потом подумал о другом. О том, что сила это не только уметь бить. Там нужно уметь убивать. Не дерево, не зверя, а человека. Чьего-то сына. Чьего-то Матео. Я не знал, смогу ли. Я не боялся боли. Я боялся того, что вернусь другим. Или не вернусь вовсе. И тогда Лиза останется одна с хлебом, с вороном, с пустым местом рядом. «Я защищу её», — думал я. Но от кого? От врагов… или от себя самого, если не справлюсь? Когда работа закончилась, мы шли обратно молча. Я нёс связку инструментов, как всегда, без труда. Город показался из-за холма - дым из труб, знакомые крыши. Там была она. Мысли всё ещё бились внутри, как птицы в клетке. За. Против. Сила. Дом. Война. Лиза. Я не принял решения. Я просто шёл домой, чувствуя, как с каждым шагом лес остаётся позади, а город и она, становятся ближе. К вечеру небо над Айзенталем потяжелело и стало ниже. Снег пошёл тихий, мелкий, почти нерешительный, словно город ещё не был уверен, зима ли это или просто дыхание гор. Матео остановился у пекарни, не заходя внутрь. Он стоял чуть в стороне, высокий, заметный, с плечами, припорошенными белым. От него пахло лесом, холодом и свежей стружкой. Руки ещё помнили вес топора. Дверь распахнулась, и вместе с тёплым воздухом наружу вышла Лиза. В руках у неё была корзина, полная до краёв. Хлеб с тёмной коркой, пироги, аккуратно уложенные рядом, и сладкие булочки, присыпанные сахаром, уже впитывающим влагу от снега. Лиза выглядела уставшей: плечи чуть опущены, прядь выбилась из косы. Но когда она увидела его, лицо её сразу ожило, словно кто-то зажёг внутри маленький огонёк. — Ты пришёл, — сказала она просто, но в этих словах было больше, чем радость. Он кивнул, не улыбаясь широко, но глаза его стали мягче. Он сделал шаг навстречу и наклонился чуть ниже, зная её привычку. Лиза, не колеблясь, поднялась на носки и быстро поцеловала его в щёку, тепло, по-домашнему. Он позволил этому случиться, словно это было самым естественным в мире. Снег ложился на её волосы, на его плечи, на корзину между ними. — Ты устала, — сказал он. — Немного, — ответила она. — Но день был хороший. Он забрал у неё корзину, будто она ничего не весила, и они пошли рядом, плечо к плечу. Улицы Айзенталя уже пустели, окна загорались тёплым светом, а шаги глухо отзывались в свежем снегу. Они шли к дому Лизы, и город принимал их тихо, как принимает тех, кто принадлежит ему по-настоящему.