Глава 4: Медленно приходила весна

Март в Айзентале был капризным: утром горы окутывал плотный, почти съедобный туман, а к полудню солнце начинало так яростно припекать заснеженные крыши, что город наполнялся звоном капели. Снег чернел, оседал, обнажая проплешины влажной, пахнущей надеждой земли. Лиза поправила шерстяной платок, который то и дело сползал на глаза. Весенняя работа не ждала: нужно было вычистить курятник и проверить, как перезимовали запасы. Но у одной из её подопечных — рыжей строптивой наседки по кличке ржавчина, были свои планы. Стоило Лизе приоткрыть засов, как птица, издав победный квохт, юркнула между её сапог и бросилась прочь по рыхлому снегу. — Ну куда ты! Стой, глупая! — Лиза приподняла подол юбки и бросилась вдогонку. Ржавчина, хлопая крыльями, неслась через сад, огибая пустые ульи и кусты смородины, пока не замерла у самого края их участка, под раскидистой старой яблоней. Дерево стояло ещё голое, вскинув к небу узловатые ветви, но на самой верхушке уже набухали почки. Лиза запыхалась. Она подошла к дереву, осторожно подхватила курицу под крылья и уже хотела отчитать беглянку, но вдруг замерла, коснувшись ладонью шершавой коры. Тепло солнца, запах прелой травы и эта самая яблоня... Всё вокруг вдруг подёрнулось дымкой, и Лиза почувствовала, как реальность Айзенталя 1940-го года ускользает, уступая место детскому смеху и вкусу кислых садовых плодов. *Семь лет назад* Солнце палило нещадно. Десятилетняя Лиза, задрав юбку выше колен, сидела на толстой ветке яблони, скрытая густой листвой. Это было её тайное королевство. Она с хрустом вонзила зубы в зеленоватое яблоко, жмурясь от брызнувшего кислого сока. Жизнь казалась удивительно простой и понятной. Вдруг внизу послышался шорох и тяжелый, прерывистый вдох. Лиза замерла, перестав жевать. К дереву подошёл мальчик. Он был выше всех её сверстников в школе, но сейчас казался совсем крошечным. Он не видел её. Мальчик прислонился лбом к холодному стволу, и Лиза увидела, как его плечи мелко дрожат. Он плакал — беззвучно, горько, так, как плачут те, кому запрещено показывать слабость. Это был Матео. Тот самый «странный» парень, который всегда молчал на задней парте. Лиза качнула ногой, и пара листьев плавно опустилась прямо на светлые, растрепанные волосы мальчика. Матео вздрогнул и резко вскинул голову. Его глаза, обычно цвета чистого неба, сейчас были покрасневшими и полными такой боли, что у Лизы внутри что-то перевернулось. — Эй, — тихо позвала она сверху. — Ты чего? Матео замер, быстро вытирая лицо грязным рукавом рубашки. — Уходи, — буркнул он, пытаясь придать голосу твердости, но тот предательски сорвался. — Не твое дело. — А я и не ухожу, я тут живу, — Лиза свесилась с ветки, как кошка. — Опять твой отец? Матео промолчал, но его пальцы так сильно впились в кору дерева, что костяшки побелели. — Хочешь? — Лиза протянула ему надкусанное яблоко, но тут же спохватилась и, пошарив в кармане фартука, достала другое, целое. — Оно кислое, зато от него зубы сводит так, что плакать перехочется. Матео нерешительно поднял руку. Его ладонь, уже тогда крупная и мозолистая от тяжелой работы в лесу, осторожно приняла плод. Он откусил, сморщился, и на его лице впервые промелькнуло подобие слабой, измученной улыбки. — Отец сказал, что я ни на что не годен, — прошептал он, глядя в землю. — Что я слишком мягкий для этого мира. — Мой папа говорит, что деревья, которые гнутся от ветра, выживают чаще тех, что стоят колом, — Лиза спрыгнула с ветки, приземлившись прямо перед ним. — Не слушай его. Ты не мягкий, Матео. Ты просто другой. Он посмотрел на неё так, будто она только что открыла ему величайшую тайну. В тот день под старой яблоней между ними протянулась невидимая нить, которая за семь лет превратилась в канат, способный удержать обоих над любой пропастью. Громкое, возмущенное квохтанье Марты вернуло Лизу в настоящее. Курица вырывалась, щекоча перьями ладони. Лиза моргнула, стряхивая нахлынувшие образы. Солнце всё так же грело кору, а яблоня, ставшая свидетелем их первой искренней боли, теперь готовилась зацвести вновь. — Да, ты права, — прошептала Лиза, прижимая птицу к себе. — Нужно идти. Дел еще невпроворот. Она направилась обратно к дому, но взгляд её невольно задержался на горизонте, где заснеженные пики гор казались сейчас подозрительно острыми, напоминая о том, что весна это не только цветы, но и время, когда дороги открываются для всех. И для почтальонов, и для солдат. Дорога до города после весенней оттепели превратилась в испытание, но Тёма уверенно переставлял мощные мохнатые ноги, разрезая густую кашу из снега и грязи. Варис, ставший уже совсем взрослым и иссиня-чёрным, важно восседал на дуге упряжки. Время от времени он расправлял крылья, балансируя, и издавал гортанный звук, будто подгонял коня. Лиза правила молча, вдыхая сырой воздух. Город встретил её шумом ручьёв и криками торговцев. Первым делом нужно было забрать Иванушку. Она остановила сани у приземистого здания школы и, накинув вожжи на столб, прислонилась к забору. Из открытых окон доносился монотонный голос учителя, но Лиза его не слышала. Глядя на тяжёлые дубовые двери школы, она снова провалилась в прошлое, в тот день, когда Айзенталь впервые показал ей свои зубы. *Пять лет назад* Занятия закончились, но Лиза не спешила уходить. Она замешкалась в раздевалке, и этого времени хватило, чтобы трое одноклассников преградили ей путь на крыльце. — Опять ты, — выплюнул заводила, коренастый сын мясника. — Откуда у тебя такие волосы, а, «снежная девчонка»? В наших краях у честных людей волосы темнее. И говоришь ты так, будто у тебя камни во рту. Убиралась бы ты в свой большой город, здесь чужакам не рады. Лиза сжала лямку сумки так сильно, что пальцы побелели. Она хотела ответить, хотела огрызнуться, но ком в горле мешал дышать. Чужая. Это слово жгло больнее крапивы. — Оставь её, Ганс, — раздался низкий, непривычно густой голос. Из тени школьного коридора вышел Матео. За лето он вытянулся так сильно, что теперь возвышался над обидчиками на целую голову. Его плечи раздались, а взгляд стал тяжёлым, как гранитная скала. — Или что, Хоффер? — Ганс попытался храбриться, но его голос дрогнул, когда Матео подошёл вплотную. Матео не замахнулся. Он просто встал между Лизой и мальчишками, закрывая её собой, как живая стена. В его голубых глазах не было злости, там была пугающая, холодная уверенность человека, который знает, что может сломать кость одним движением, но пока выбирает этого не делать. — Или я научу тебя вежливости, — спокойно произнёс Матео. — Ты ведь знаешь, мой отец — егерь. Он научил меня, как усмирять диких кабанов. Ты ведь не хочешь проверить, как это работает на людях? Мальчишки попятились. Матео не шелохнулся, пока они не скрылись за углом. Только тогда он обернулся к Лизе. Вся его суровость мгновенно испарилась, и он снова стал тем самым неловким парнем. — Они больше не подойдут, — сказал он, разглядывая свои ботинки. — Ты... ты не слушай их. Твои волосы... они как солнце на снегу. Это красиво. Радостный крик Иванушки выдернул Лизу из воспоминаний. Младший брат вылетел из дверей школы, размахивая тетрадкой, и с разбегу запрыгнул в сани. — Лиза! Смотри, что я нарисовал! — кричал он, не замечая, как сестра быстро смахнула невольную слезу, вызванную старой обидой и нежностью. — Вижу, сорванец, — улыбнулась она, поправляя на нём шарф. — Садись глубже, заедем на рынок, а потом домой. Скоро отец вернётся, нужно подготовиться. Лиза хлестнула вожжами, но в мыслях всё ещё чувствовала ту незримую защиту, которую Матео подарил ей тогда на школьном крыльце. Теперь она точно знала: его сила никогда не была направлена на зло, она была создана, чтобы беречь. Рыночная площадь Айзенталя бурлила, как вскипающее молоко. Между рядами теснились хозяйки в тяжелых пальто, горланили торговцы рыбой, а в воздухе стоял густой аромат квашеной капусты, сырой шерсти и свежего навоза. Лиза ловко лавировала между телегами, крепко держа Иванушку за руку. Варис, недовольный суетой, перебрался с дуги саней на плечо хозяйки и грозно щелкал клювом, если кто-то подходил слишком близко. — Послушайте, господин Гросс, — Лиза решительно выложила монеты на прилавок мясника. — Эта грудинка не стоит таких денег, в ней костей больше, чем мяса. Либо вы уступаете, либо я иду к вашему соседу. Пока мясник ворчал и торговался, Лиза мельком взглянула на соседнюю лавку. Небольшая витрина, украшенная выцветшими лентами, предлагала прохожим засахаренные орехи и медовые лепешки. Запах корицы и жженого сахара ударил в нос, и Лиза на мгновение оцепенела, чувствуя, как гомон рынка затихает, сменяясь звоном колокольчиков и пугающим грохотом барабанов. *Два года назад. Канун зимы.* Воздух был пропитан духом Крампуса. По узким улочкам Айзенталя двигалась процессия: люди в страшных рогатых масках из дерева, облаченные в косматый мех, хлестали воздух розгами и издавали утробные звуки. Огонь факелов плясал на их оскаленных мордах, превращая праздник в оживший кошмар. Лиза вжалась в кирпичную стену, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Она знала, что это всего лишь соседи и знакомые, но первобытный страх перед ликами чудовищ парализовал её. — Лиза, это просто маски, — раздался над ухом знакомый бас. Матео стоял рядом, такой огромный и надежный, что на его фоне ряженые казались не страшнее рассерженных гусей. Он видел, как она дрожит. Не говоря ни слова, он взял её за руку, его ладонь была горячей даже на морозе и повел прочь от толпы к той самой лавке со сладостями. — Жди здесь, — велел он. Через минуту он вернулся, протягивая ей бумажный кулек, от которого шел пар. Внутри лежали жареные орехи в густой карамели. ​— Ешь. Когда во рту сладко, бояться труднее, — он неловко улыбнулся, глядя на неё сверху вниз. ​Лиза взяла орех, его тепло сразу передалось замерзшим пальцам. Она посмотрела на Матео, его лицо, освещенное огнями факелов, было открытым и таким родным. Страх перед масками отступил. Она вдруг поняла, что пока этот огромный парень рядом, никакие чудовища, настоящие или деревянные, не смогут к ней подобраться. ​— Улыбнись, чудище, — прошептала она, повторяя его старую дразнилку. ​Матео замер. Его взгляд стал глубоким и тяжелым, он смотрел на её губы, блестящие от сахара, так долго, что воздух между ними, казалось, начал искрить сильнее, чем костры на площади. Он поднял руку, почти коснулся её щеки, но в последний момент лишь поправил выбившийся из-под платка локон. Сердце Лизы пропустило удар в этом неслучившемся жесте было столько невысказанного, что кружилась голова. ​— Девушка, так вы берете мясо или нет? — голос мясника разрезал тишину воспоминания. ​Лиза вздрогнула. Она стояла посреди шумной площади, сжимая в руке холодные монеты. Иванушка уже тянул её за край пальто, указывая на сладости. ​— Беру, господин Гросс, беру, — она быстро расплатилась и, поддавшись порыву, купила в соседней лавке тот самый кулек орехов. ​Она протянула один Иванушке, а второй приберегла в кармане. Для Матео. Сани тяжело ползли по раскисшей дороге. Иванушка, измазанный карамелью, весело воевал с Варисом: ворон, смешно топорща перья, ловко выхватывал кусочки орехов прямо из рук мальчика, победно каркая на всю округу. Тёма шумно выдыхал клубы пара, его бока блестели от пота, но он мерно тянул свою ношу к дому. Когда дорога пошла вдоль реки, Лиза невольно замедлила бег коня. Взгляд её упал на пологий берег, сейчас заваленный грязным льдом и серым речным мусором. Но в памяти это место выглядело совсем иначе. *Прошлое лето. Июль.* Зной стоял такой, что воздух над рекой дрожал и плавился. Лиза, в легком белом сарафане из тонкого хлопка, босиком бежала к воде, спасаясь от полуденного солнца. Она думала, что на берегу никого нет, но, выскочив из-за ивовых кустов, замерла. Матео был там. Без рубашки, в одних закатанных брюках, он заводил своего коня в воду. Солнце играло на его широкой спине, подчеркивая каждый узел мышц, каждую линию его мощного тела. Лиза почувствовала, как щеки обдало жаром, который был сильнее летнего зноя. — Не бойся, вода отличная! — крикнул он, заметив её. В его глазах плясали озорные искорки. Лиза, поддавшись азарту, с разбегу влетела в реку, поднимая тучи брызг. Они начали дурачиться, как дети: Матео пригоршнями черпал воду, обрушивая на неё целые водопады, а она со смехом пыталась отбиться, пока оба не оказались мокрыми насквозь. Игра прекратилась внезапно. Лиза вышла на мелководье, тяжело дыша. Мокрый белый хлопок сарафана стал прозрачным, как вторая кожа, облепив её фигуру, подчеркивая изгиб талии и очертания груди. Матео застыл. С него ручьями стекала вода, но он, казалось, перестал дышать. Его взгляд, тяжелый и обжигающий, медленно скользнул по её телу, и Лиза почувствовала себя беззащитной и желанной одновременно. Воздух между ними стал густым, как мед. Матео сделал шаг к ней, медленно, как хищник, который боится спугнуть свою единственную добычу. — Лиза... — его голос прозвучал так низко, что завибрировал у неё в груди. Он протянул свои огромные ладони и обхватил её лицо. Его пальцы, мокрые и прохладные, контрастировали с горящей кожей её щек. Лиза затаила дыхание, глядя в его голубые глаза, в которых сейчас бушевал шторм. — Я больше не могу просто смотреть на тебя, — прошептал он, склоняясь ниже. Их губы встретились, сначала робко, почти невесомо, но через секунду поцелуй сорвался в лавину. Матео целовал её так, будто в ней была вся его жизнь, вся его надежда. Его руки переместились на её талию, притягивая к себе, вжимая её хрупкое тело в свои стальные мышцы. Лиза запустила пальцы в его мокрые светлые волосы, отвечая с той же отчаянной нежностью. В этом поцелуе не было места дразнилкам и дружбе. Там была только чистая, первобытная любовь двух людей, которые нашли друг друга среди холодных гор и решили больше никогда не отпускать. — Лиза, ты чего остановилась? — голос Иванушки заставил её вздрогнуть. Она моргнула, возвращаясь в холодный март. Руки, сжимавшие вожжи, дрожали. Она бросила быстрый взгляд на реку, где когда-то родилось их общее «мы», и глубоко вздохнула. — Ничего, Иванушка. Просто задумалась, — Лиза слегка приложила вожжи, поторапливая Тёму. — Скоро будем дома. Скоро весна, маленькая. Всё зацветет. Она нащупала в кармане кулек с орехами и улыбнулась. Воспоминания согрели её лучше любого камина, и теперь она точно знала: что бы ни принесла эта весна, как бы громко ни рычало радио об угрозах, она встретит это не одна. Вернувшись домой, Лиза быстро распрягла Тёму, оставив его на попечение возбужденного Иванушки, который тут же принялся хвастаться отцу своими школьными рисунками. Переложив еще теплые пироги в чистую корзинку, Лиза свистнула Варису. Ворон, словно чувствуя смену настроения хозяйки, молча спикировал ей на плечо, вцепившись когтями в плотную ткань пальто. Дом фрау Анны стоял на самом отшибе, прижавшись к скале, словно пытался спрятаться от ветра. Когда Лиза переступила порог, её встретил не запах выпечки, а тяжелый, душный дух сухих трав и чего-то едкого, напоминающего жженую шерсть. В тесной комнате было почти темно. У стола сидели две женщины. Фрау Анна, осунувшаяся и постаревшая на десять лет, судорожно сжимала край скатерти. Напротив неё, в тени низкого потолка, расположилась та самая женщина из пекарни, с глубокими морщинами и глазами, которые, казалось, видели сквозь стены. — Принесла, — не спросила, а констатировала вдова, даже не взглянув на Лизу. — Оставь на лавке, деточка. Лиза осторожно поставила корзинку, но уходить не спешила. Её взгляд приковал странный натюрморт на столе: осколок зеркала, пучок перьев и горсть речных камней. — Ты думаешь, он там? — голос вдовы дрожал от безумной надежды. — Думаешь, вода его не забрала, а просто… спрятала? Скажи мне, Марта, ты ведь видишь! Гадалка медленно подняла голову. Её взгляд замер на Варисе, сидящем на плече Лизы, и птица вдруг издала резкий, предупреждающий клекот. — Вода не прячет, Анна. Вода смывает старое, чтобы дать место новому, — проскрипела Марта. Она перевела взгляд на Лизу, и той показалось, что её облили ледяной водой. — Пришла принести хлеб живым, а сама пахнешь поцелуями и порохом. Лиза невольно отступила на шаг, прижав руку к груди. — О чем вы говорите? Матео… он не на войне. Он здесь. Марта криво усмехнулась, обнажив желтоватые зубы. Она взяла один из речных камней и с силой бросила его на стол. Камень со звоном покатился и остановился прямо у края, указывая на запад. — Лес пахнет гарью, девочка. Твой великан надел корону, которой не просил, — Марта прищурилась, и в полумраке её зрачки стали совсем узкими. — Ищи его там, где птицы забывают, как петь, а люди — как дышать без тряпки на лице. Ты ведь уже видела маски на площади? Скоро они станут настоящими. — Замолчите! — Лиза почувствовала, как страх за Матео скручивается в животе тугой петлей. — Матео никуда не уедет. Он обещал. — Обещания людей — это шелуха перед ветром истории, — Марта снова обратилась к фрау Анне, чей взгляд окончательно потух. — Твой муж не выжил, Анна. Он просто ушел раньше, чтобы не видеть, как горит небо. Радуйся его удаче. Фрау Анна всхлипнула, закрыв лицо руками, а Лиза, не помня себя от ужаса, выскочила из дома. Холодный весенний воздух ударил в лицо, но слова колдуньи продолжали звенеть в ушах. «Пахнешь поцелуями и порохом». Она бежала к своему дому, а за спиной, в сгущающихся сумерках Айзентала, Варис кружил над крышами, его черная тень казалась предвестником той самой бури, о которой говорил треск радио и безумная старуха. Когда Лиза вернулась, в окнах родного дома уже дрожал уютный желтый свет. Запах горячего ужина — тушеной картошки с луком и соленого сала, он должен был успокоить, но слова Марты всё еще кололи сердце. — Лиза, ну где ты ходишь? Матео уже здесь, помогает отцу в сарае! — крикнула матушка, вытирая руки о передник. Лиза скинула пальто и, не заходя на кухню, выбежала на задний двор. Матео стоял в дверях сарая, освещенный тусклым фонарем. Он держал тяжелый колун, и его движения были спокойными, уверенными. Увидев Лизу, он тут же отставил инструмент в сторону, и его лицо мгновенно смягчилось. Она подошла и просто прижалась лбом к его груди, чувствуя запах леса, холодного металла и его кожи. Матео осторожно обнял её, положив подбородок на макушку. — Ты чего? — тихо спросил он. — Ветер напугал? — Нет... Просто не отпускай меня. Ладно? — Никогда, — он прижал её крепче, и в этой тишине Айзенталя его обещание казалось нерушимым, как сами горы. Ужин проходил почти как обычно. Иванушка уплетал картошку, отец неспешно рассказывал о планах на посевную, а Матео сидел рядом с Лизой, время от времени касаясь своим коленом её колена под столом. Этот тайный контакт был их личным спасением. На комоде, среди вышитых салфеток, стоял старый радиоприемник. Отец протянул руку и щелкнул тумблером. Сначала был только шум, похожий на шелест сухих листьев, а потом сквозь помехи прорвался резкий, лающий голос диктора. *«...ситуация на западных границах остается напряженной. Войска переведены в состояние повышенной готовности. Правительство заверяет, что все меры безопасности приняты, однако гражданам следует сохранять бдительность...»* Матушка замерла с ложкой в руке. Отец нахмурился, его пальцы нервно забарабанили по столу. — Опять они за свое, — буркнул отец, но голос его звучал неуверенно. — Лают и лают. До нас война не дойдет, здесь и дорог-то путных нет, одни скалы. Кому нужен этот забытый богом угол? — В прошлый раз тоже так говорили, — тихо отозвалась матушка, глядя в окно на черную пустоту ночи. Матео ничего не сказал. Лиза украдкой посмотрела на него и увидела, как его челюсти плотно сжались. Он не смотрел на радио, он смотрел на свои руки, огромные ладони, которые были созданы, чтобы пахать землю и обнимать её, а не держать винтовку. — Это далеко, Лиза, — шепнул он ей, когда отец переключил волну на тихую классическую музыку. — Пока это просто слова в коробке. Но Лиза видела, как дрожит огонек свечи на столе от легкого сквозняка. Ей казалось, что это не ветер, а само дыхание войны, которое уже просачивается сквозь щели их уютного дома. Война еще не тронула их напрямую, не сожгла крыши и не забрала мужчин, но она уже была здесь, в этом тревожном молчании, в тяжелом взгляде Матео и в том, как Варис на шкафу беспокойно чистил перья, готовясь к долгому перелету. Этой ночью, засыпая, Лиза всё еще чувствовала на губах вкус тех летних поцелуев, но в окно уже стучал мелкий, ледяной весенний дождь, смывающий последние следы их беззаботного детства.