Часть 2. Возвращение на Нетландию

      Остров материализовался вдалеке — тёмное пятно, проступившее на рассвете сквозь свинцовую пелену океана, окутанное туманом и тайнами, которые буквально цеплялись за его берега.       Нетландия. Владение корпорации «Продиджи». Место, где детей превращали в оружие и называли это спасением. Где отчаяние родителей конвертировали в прибыль, а умирающих превращали в бессмертных — за цену, которую никто не смел озвучивать вслух.       Вэнди смотрела в иллюминатор, наблюдая, как шаттл снижается над комплексом — белые здания утопали в буйной тропической зелени, купола лабораторий отражали первые робкие лучи солнца, превращаясь в слепящие осколки света. Красиво. До неприличия красиво. Стерильно. Как операционная, тщательно замаскированная под рай. Или как гробница, задрапированная цветами.       Она видела это место впервые пять лет назад — когда её привезли сюда умирающей девочкой, сожранной изнутри раком, отчаянно цеплявшейся за жизнь кончиками пальцев. Тогда она думала, что это и есть рай. Спасение. Второй шанс.       Теперь она знала: это была сделка с дьяволом, и расплачиваться за неё придётся каждый день оставшейся бесконечной жизни.       — Ты готова? — спросил Кирш.       Его голос прозвучал ровно, профессионально. Как будто в каюте над Юпитером он не целовал её так, словно она что-то значила — была не машиной, не гибридом, не активом корпорации, а просто… ею. Как будто в те несколько секунд мир сузился до их двоих, и ничего больше не существовало.       А потом — холодно, отстранённо — сказал, что это был просто способ вывести её из истерики. Эффективный метод шоковой терапии.       Вэнди неспешно повернулась к нему, стараясь вести себя естественно. Кирш сидел, застёгивая ремни безопасности, и его лицо являло собой идеальную маску безразличия — гладкую, безупречную. Но она научилась замечать детали: едва уловимое напряжение в линии его челюсти, то, как его пальцы задержались на пряжке чуть дольше, чем требовалось, микроскопическую паузу, прежде чем он позволил себе посмотреть в её сторону.       Или ей просто отчаянно хотелось это видеть. Хотелось верить, что под этой ледяной оболочкой что-то билось — пусть не сердце, но хотя бы его подобие. Что-то, способное чувствовать.       — Готова. А ты? — её голос прозвучал тише, чем она рассчитывала.       Кирш посмотрел на неё прямо. Секунда растянулась. Две. Три. В его голубых глазах что-то промелькнуло. Потом он отвернулся, и маска вернулась на место.       — Всегда, — произнёс он.       Ложь. Или правда. Вэнди больше не была уверена, что понимает разницу, когда дело касалось Кирша.       Шаттл коснулся посадочной платформы с мягким, почти нежным толчком — так садится птица на ветку. Вэнди расстегнула ремни, встала, машинально разглаживая несуществующие складки на комбинезоне. Чёрное платье осталось в прошлом, сгинуло вместе с той версией её, которая позволяла себе быть уязвимой. Теперь она снова была оперативником. Солдатом. Инструментом.       Но её губы всё ещё хранили память о вкусе его поцелуя — металлический привкус, холодный и странно сладкий одновременно — даже если для него это был просто расчёт.       Кавалье ждал их в главном зале — огромном пространстве с панорамными окнами от пола до потолка, выходящими на океан. Он стоял спиной к ним, глядя на волны, что размеренно накатывали на берег, и Вэнди на мгновение подумала, что он выглядит как ребёнок, потерявшийся в мире взрослых. Одинокий мальчик, играющий в песочнице вселенной.       Но это была иллюзия. Опасная, соблазнительная иллюзия.       Кавалье повернулся, и его лицо расплылось в улыбке — широкой, обезоруживающе искренней на вид. Но в его глазах жило что-то старое. Что-то голодное и терпеливое, сидящее в засаде.       — Вэнди! — Он раскинул руки, словно собираясь обнять её, и на секунду показалось, что он действительно рад. Действительно скучал. — Моя любимая девочка вернулась.       Он был невысоким — едва ли выше Вэнди, хотя она точно знала, что ему давно за сорок. Тёмные вьющиеся волосы, лицо без единой морщины, безупречное благодаря биореконструкциям и, вероятно, заменам кожного покрова. Пижама цвета слоновой кости, небрежно расстёгнутый ворот.       Но Вэнди знала правду — Кавалье создал «Продиджи» на дымящихся руинах корпоративных войн, вымостил свой путь к вершине трупами конкурентов, и его руки были по локоть в крови. Только он позаботился смыть её очень тщательно и заглушить ароматом горячего шоколада.       — Мы выполнили задание, — сказала она, протягивая ему накопитель данных. Маленький чёрный чип, в котором умещалась чужая жизнь, чужие секреты. — Информация из системы Трента. Всё, что вы хотели.       Кавалье взял накопитель, повертел его в пальцах, даже не глянув на него. Его взгляд был намертво прикован к Вэнди — изучающий, оценивающий, собственнический.       — Я знаю, что вы выполнили задание. Всегда знаю. — Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию до некомфортной близости, и Вэнди уловила его запах — парфюм с тонкими нотками цитрусов, карамели и чего-то ещё. Химического, искусственного, что пряталось под сладостью. — Но я волновался не о данных. Данные — это просто цифры. Я волновался о тебе.       Он поднял руку, пальцы коснулись её подбородка — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Вэнди замерла. Она знала этот жест. Он изучал её. Оценивал качество своих инвестиций.       Владел.       — Ты моё лучшее творение, Вэнди, — прошептал Кавалье. — Моя маленькая Вэнди из сказки. Помнишь, как ты пришла ко мне? — Его пальцы слегка сжались, заставляя встретиться с ним взглядом. — Умирающая девочка с пеплом в жилах вместо крови, которая хотела жить так отчаянно, так яростно, что согласилась на всё. На любую цену. — Его большой палец скользнул по её нижней губе, прочерчивая невидимую линию. — А теперь посмотри на себя. Ты совершенна. Ты бессмертна. Ты — будущее человечества, воплощённое в одном прекрасном теле.       За спиной Вэнди что-то изменилось — почти неощутимое напряжение в воздухе. Она не видела Кирша, но чувствовала его присутствие.       — Кавалье, — произнёс Кирш ровно. — Отчёт о миссии готов. Хотите услышать его сейчас?       Кавалье не отвёл взгляда от Вэнди. Не моргнул. Его улыбка стала чуть шире, обнажив ряд идеально белых, но чуть неровных зубов.       — Позже, Кирш. Сейчас мне интересна другая информация. — Он наконец — с видимым сожалением — отпустил её подбородок и отступил на шаг, разрывая невидимую нить. — Я слышал, на станции произошёл… инцидент. — Слово повисло в воздухе, тяжёлое и многозначительное. — Трент попытался вас убить. Разгерметизация каюты. Должно быть, страшно — оказаться в вакууме без воздуха. Даже для гибрида это, полагаю, неприятный опыт.       Вэнди молчала. Её лицо оставалось безукоризненной маской, которую она научилась носить годами тренировок. Но внутри что-то болезненно сжалось — не страх, не совсем страх, но эхо того, что она чувствовала в той каюте. Холод. Пустота. Осознание собственной хрупкости.       — Я в порядке, — сказала она ровно.       — Конечно, в порядке. Ты же моё совершенное создание. — Кавалье повернулся к Киршу. — Но я хочу быть уверенным. Абсолютно уверенным. Кирш, проведи полное обследование. Проверь все системы. Нейросеть, синтетические ткани, психологический профиль. Всё до последнего датчика.       — Это не обязательно, — начал Кирш. — Базовая диагностика показала…       — Я настаиваю. — Голос Кавалье стал жёстче, острее. Игривость испарилась, обнажив сталь под шёлком. — Она мой актив. Я не хочу рисковать даже теоретической возможностью повреждений. — Он снова посмотрел на Вэнди, и в его взгляде было что-то жадное. — Веди её в лабораторию.       Вэнди видела, как мышца дёрнулась на челюсти Кирша — один раз, совсем незначительно. Повисло молчание. Она оглянулась по сторонам, только сейчас осознав неестественную тишину комплекса.       — Где остальные гибриды? — спросила она. — Слишком уж тут тихо.       — На задании, дорогая, — Кавалье небрежно махнул рукой. — Но через пару дней вернутся. Не скучай без них. — Его улыбка стала шире. — А пока что у тебя есть Кирш. Он позаботится о тебе.       — Как скажете, — произнёс тот наконец. Ровно. Покорно.       Кавалье довольно улыбнулся.       — Вот и отлично. А я пока изучу эти данные. — Он поднял чип, разглядывая его на свету. — Надеюсь, они стоили того, чтобы рисковать моей любимой игрушкой.       Он ушёл, бесшумно ступая по полу босыми ногами. Вэнди стояла, глядя ему вслед, и думала о том, что Кавалье видел в ней. Инвестицию? Собственность? Дочь, которую он создал из кода и плоти, смешанных с его гением и безумием?       Или просто красивую вещь, которой приятно владеть?       

***

      Лаборатория располагалась на подземном уровне комплекса — там, где солнечный свет был лишь воспоминанием, а воздух всегда пах антисептиком, машинным маслом и чем-то металлическим. Белые стены отражали свет так ярко, что резало глаза. Хромированное оборудование, блестящее, как хирургические инструменты. Мониторы, мигающие зелёными цифрами — биометрия, показатели жизнедеятельности, потоки данных.       И камеры. Повсюду камеры — красные немигающие глаза, следящие за каждым движением, за каждым вздохом, за каждым непроизвольным жестом. Записывающие. Архивирующие.       Вэнди вошла первой, ощущая знакомую тяжесть этого места. Она провела здесь часы — лежа на холодных столах, подключённая к машинам, пока её разбирали на части и собирали заново. Снова. И снова. Пока от того ребёнка, которым она была, не осталось почти ничего.       Кирш закрыл дверь за ними.       — Раздевайся, — сказал он, направляясь к столу с инструментами, и повернулся к ней спиной.       Вэнди подняла бровь, наблюдая за ним.       — Прямо так? Без прелюдии? — протянула ехидно.       — Мне нужно проверить целостность синтетической ткани по всей поверхности тела. Для этого требуется прямой визуальный и тактильный доступ. — Он не смотрел на неё, возясь с планшетом, пальцы быстро скользили по экрану. — Ты же знаешь процедуру. Не первый раз.       Да. Она знала. Сотни раз она стояла здесь, обнажённая и уязвимая, пока Кирш методично исследовал её тело, чинил повреждения, калибровал системы, настраивал нейросеть. Это было рутиной. Работой.       Но сейчас что-то изменилось в воздухе между ними.       Вэнди неспешно расстегнула молнию комбинезона. Ткань соскользнула с её плеч прохладной волной, обнажая чёрный спортивный топ, плотно облегающий грудь. Она стянула комбинезон до бёдер, потом ниже, и переступила через него, оставаясь в топе и трусах.       Кирш всё ещё смотрел на планшет. Не повернулся. Даже не дрогнул.       — Топ тоже, — сказал он ровно, безэмоционально.       — Конечно. — Вэнди позволила себе лёгкую усмешку, которую он не мог видеть. — Как скажешь, доктор.       Она подняла руки и стянула топ через голову. Её грудь обнажилась — идеальная, как всё в её теле. Соски затвердели от прохладного воздуха лаборатории, и она почувствовала, как мурашки пробежали по коже — рефлекс, запрограммированный так тщательно, что казался абсолютно естественным.       Она видела — краем зрения, периферийным восприятием — как плечи Кирша напряглись, когда он уловил отражение на дисплее. Незначительно. Но она видела.       — Ложись, — сказал он, всё ещё упорно не оборачиваясь. Всё ещё удерживая дистанцию.       Вэнди подошла к медицинскому столу, отполированному до зеркального блеска, и легла на спину. Металл обжёг кожу морозом, вырвал непроизвольный вздох. Над ней мигали огни камер — красные точки, как глаза. Она знала, что кто-то смотрит. Возможно, Кавалье, сидящий в своём кабинете с бокалом вина, наблюдающий за своими игрушками. Может, безликие техники службы безопасности, для которых она была просто ещё одним объектом наблюдения.       Пусть смотрят. Пусть записывают каждую секунду.       Ей было всё равно.       Кирш наконец повернулся к ней. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Но его взгляд — на долю секунды, на мгновение короче сердцебиения — скользнул по её обнажённой груди, по изгибу её талии, по линии бёдер, прежде чем он заставил себя смотреть на планшет в руках.       Вэнди это заметила. Сохранила в памяти, как драгоценность.       — Я начну с нейросканирования, — сказал он и взял тонкие датчики — серебристые диски с проводами, похожие на медузу. Приблизился к столу. — Это займёт три-четыре минуты. Не двигайся и постарайся не думать ни о чём конкретном.       Он прикрепил датчики к её вискам, ко лбу, к затылку. Его пальцы были холодными, уверенными.       — Постараюсь.       Он включил сканер. Вэнди закрыла глаза, чувствуя, как слабые электрические импульсы проходят через её мозг — лёгкое покалывание, почти приятное, как мягкий массаж изнутри черепа. Она думала о его руках. О том, как они касались её в каюте, когда он целовал её — жёстко, требовательно, будто пытался через прикосновение понять что-то невыразимое словами. О том, хотела ли она, чтобы он коснулся её снова. О том, где она хотела бы, чтобы он коснулся её…       — Нейросеть в норме, — произнёс Кирш через минуту. Пауза. — Но…       — Что? — Вэнди подняла веки, встретила его взгляд.       — Уровень серотонина повышен на сорок три процента относительно твоей базовой нормы, — его голос был осторожным. — Это… необычно для гибрида. Серотонин связан с эмоциональными реакциями. С удовольствием.       Вэнди посмотрела на него — долго, внимательно.       — Может, я просто рада быть дома, — сказала мягко. — Или рада видеть тебя.       Кирш не ответил, но что-то мелькнуло в его глазах — быстро, как вспышка молнии за горизонтом. Потом исчезло. Он убрал датчики и взял другой инструмент — тонкий стилус, светящийся голубым на конце, способный сканировать плотность синтетической ткани. Приблизился к столу вплотную.       — Целостность кожных покровов, — пробормотал под нос, словно напоминая себе, зачем он здесь.       Провёл стилусом по её ключице — неспешно, методично. Инструмент оставлял за собой едва ощутимое тепло, почти ласкающее.       Медленно. Слишком медленно для простого сканирования.       Кончик стилуса скользнул ниже, обогнул грудину, замер на мгновение — будто Кирш раздумывал — потом прочертил линию вдоль нижнего ребра. Вэнди почувствовала, как по телу разливается жар — медленная волна, начавшаяся там, где он касался её, и растекающаяся дальше, глубже. Что-то, что заставляло её кожу покрываться мурашками, а дыхание — сбиваться.       Его свободная рука легла ей на живот — для стабилизации, чтобы она не смещалась во время сканирования. Но его ладонь была чересчур тёплой.       Вэнди видела, как его взгляд скользнул — на долю секунды, не больше — от экрана планшета к её груди. К тому, как её соски отвердели, несмотря на все попытки контролировать реакцию своего тела. К тому, как её грудная клетка поднималась и опускалась чуть быстрее, чем следовало.       Стилус двинулся ниже. Очертил изгиб её талии. Замер у края её трусиков — там, где синтетическая ткань белья встречалась с синтетической поверхностью кожи.              Стилус медленно, почти неуловимо скользнул в сторону, к её бедру. Очертил линию тазовой кости под кожей, задержался там, где проходил синтетический сосуд, имитирующий бедренную артерию.       Вэнди почувствовала, как что-то внутри неё сжалось и разжалось. Острое, сладкое ощущение, граничащее с болью. Она приподняла бёдра — совсем чуть-чуть, якобы устраиваясь удобнее на холодном столе. Его пальцы непроизвольно сжались на её животе.       — Тщательная проверка, — протянула она, не сводя с него взгляда. — Мне даже кажется…       Она не договорила. Потому что он вдруг наклонился ближе, и его лицо оказалось в считанных сантиметрах от её. Так близко, что она видела неестественную гладкость его кожи, идеальную симметрию черт. Видела расширенные зрачки — реакция, которой у него не должно было быть, потому что его зрение не зависело от количества света.       — Тебе кажется что? — Его голос стал жёстче. Опаснее. — Договаривай, Вэнди. Скажи, что тебе кажется.       Она смотрела ему в глаза и видела в них отражение себя — обнажённой, уязвимой, дерзкой. Видела, как что-то в нём разваливалось на части, несмотря на все его усилия удержать контроль.       — Мне кажется, — прошептала она, — стоит посмотреть ниже.       Его взгляд замер. На секунду. На две. Потом скользнул вниз, на инструмент в руке.       — Вэнди, — сказал он предупреждающе. — Камеры.       — Я знаю. — Она приподнялась на локтях, сокращая расстояние между ними, и теперь её лицо было в нескольких сантиметрах от его. — Ты же профессионал, Кирш. Просто делай свою работу.       Что-то мелькнуло на его лице.       Он убрал стилус — резким, почти рваным движением — и положил ладонь ей на грудь. Его пальцы были в паре дюймов от её соска, но она чувствовала тепло его прикосновения, как электрический разряд, пронзающий насквозь. Как будто под её кожей текли не нанороботы в белой жидкости, а расплавленный металл.       — Сердечный ритм, — сказал он, глядя на монитор, а не на неё. — Повышен на двадцать три процента относительно нормы покоя.       — Наверное, волнуюсь, — вздохнула она. — Обследования всегда выбивают из колеи.       — Гибриды не волнуются от обследований.       — Может, я особенная.       Его рука задержалась на секунду. Потом скользнула ниже — медленно, осознанно, будто он боролся с самим собой и проигрывал — по её рёбрам, к животу. Останавливаясь в каждой точке. Его прикосновения были слишком медленными. Слишком… личными. Точно он запоминал каждый сантиметр её кожи.       — Кирш, — выдохнула Вэнди, и её голос прозвучал хрипло. — Что ты делаешь?       — Свою работу.       Он нашёл шрам на её боку — старое повреждение, полученное над Титаном во время миссии год назад. Тонкая линия, как напоминание о хрупкости даже самого совершенного создания. Вэнди задохнулась — тихо, резко, непроизвольно. Его прикосновение без инструмента казалось интимнее в тысячу раз. Его большой палец прошёлся по выпуклой линии ткани — нежно, почти благоговейно.       Он чинил её тогда, своими руками, в тесной каюте корабля, пока её системы медленно отключались одна за другой. Она помнила его голос — спокойный. И его руки, которые дрожали, когда он думал, что она не видит. Когда думал, что она уже потеряла сознание.       Но она видела. Всегда видела.       — Здесь всё зажило, — сказал он. — Идеально.       — Ты хорошо постарался, — прошептала она.       Пауза. Его рука замерла на её коже.       — Я не мог позволить тебе умереть, — сказал он наконец.       — Почему? — Вэнди смотрела на него, не мигая.       Он поднял на неё взгляд. И в его глазах было что-то тёмное, необузданное.       — Потому что ты — ценный актив, — сказал он с напряжением человека, повторяющего заученные слова. — Потеря была бы невосполнимой в финансовом отношении.       Вэнди села резко, и теперь их лица были на одном уровне. Она могла видеть каждую деталь — его белые, почти прозрачные ресницы, чёткую линию рта, напряжение в его челюсти. Она заметила, как его взгляд на долю секунды предательски скользнул к её губам, потом рывком вернулся к её глазам.       — Лжец, — прошептала она. — Ты ужасный, отвратительный лжец, Кирш.       — Вэнди… — В его голосе прорезалась трещина.       — Ты хочешь меня, — сказала она тихо, но уверенно. — Я вижу это. Чувствую это каждой клеткой. Каждый раз, когда ты на меня смотришь. Каждый раз, когда ты меня касаешься. Каждый раз, когда ты пытаешься не смотреть и не касаться.       Его челюсть сжалась так сильно, что она почти услышала тихий скрежет.       — Ты видишь то, что хочешь видеть. Проецируешь собственные желания на чужое поведение.       — Правда? — Она положила руку ему на грудь, чувствуя под ладонью учащённое, почти лихорадочное гудение его систем. Не сердце — у него не было сердца в привычном смысле — но что-то реагировало. Что-то билось в ответ на её прикосновение. — Тогда почему твои системы работают на семнадцать процентов быстрее, чем обычно? Почему температура твоего тела повысилась на полтора градуса? Почему твои зрачки расширились на два миллиметра? — Её пальцы скользнули выше, к его шее, к краю его воротника. — И почему ты до сих пор не отстранился?       Кирш схватил её запястье. Резко. Его пальцы сомкнулись, как стальные тиски, и Вэнди почувствовала его силу — ту огромную, сокрушительную силу, которую он всегда так тщательно сдерживал рядом с ней. Способную раздавить кости в порошок.       Но он не причинял боли. Просто держал.       — Потому что я проверяю гипотезу, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Провожу эксперимент.       Что-то холодное и острое кольнуло её в груди. Не боль. Что-то хуже боли.       — Эксперимент, — повторила она тихо, медленно. Пробуя слово на вкус. — Я для тебя эксперимент? Подопытный образец?       Его хватка ослабла. Незначительно. Но он не отпустил её. Продолжал держать, точно боялся, что она исчезнет, если он разожмёт пальцы.       — Я синтетик, Вэнди, — голос звучал напряжённо, с усилием. — Я не должен чувствовать. В меня не заложены эти функции. Но когда ты рядом… — Он замолчал, и в этом молчании было больше слов, чем в любом признании. — Что-то идёт не так. Протоколы не работают. Приоритеты смещаются. Я пытаюсь понять, почему. Что вызывает эту аномалию.       — И? — Её голос дрогнул, несмотря на все усилия контролировать его. — К каким выводам ты пришёл, доктор? Какой диагноз поставишь?       Кирш смотрел на неё. Чересчур долго. Его голубые глаза, обычно такие холодные и непроницаемые, сейчас казались полными чего-то невыразимого. Чего-то, для чего у него не было слов, потому что его никогда не учили этим словам.       Потом он медленно — с видимым усилием, словно преодолевая гравитацию — отпустил её запястье и отступил на шаг.       — Одевайся, — сказал он и отвернулся. — Обследование окончено. Данных достаточно.       Вэнди осталась сидеть на столе, глядя на его спину. На напряжённые плечи, на линию позвоночника под тканью его формы. На руки, сжатые в кулаки.       Эксперимент. Он изучал её. Изучал себя. Изучал то непонятное, необъяснимое, что возникало между ними, электрический разряд между двумя полюсами. Как проблему, требующую решения. Как уравнение, в котором слишком много неизвестных. Как баг в программе, который нужно найти и устранить.       Она не знала, что было хуже — если бы ему было всё равно, или вот это. Эта холодная, методичная попытка понять чувство, разобрать его на составные части, измерить и взвесить.       Но потом она вспомнила, как его рука задержалась на её коже. Как он смотрел на неё. Как его голос дрогнул, когда он сказал, что не мог позволить ей умереть.       И подумала: может, для синтетика это и был единственный способ чувствовать. Анализировать. Измерять. Проверять гипотезы и собирать данные, пытаясь рационально объяснить то, что не поддавалось рациональному объяснению. Может, это было всё, на что он был способен. Единственный язык, которым он мог говорить о невыразимом.       Может, для машины это было самым близким к любви, на что она могла надеяться.       Вэнди соскользнула со стола и молча оделась. Натянула топ, застегнула комбинезон до горла. Когда она обернулась, Кирш всё ещё стоял спиной к ней, неподвижный, как памятник самому себе.       — Отчёт будет положительным, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос звучал пусто. — Ты в идеальном состоянии. Никаких повреждений не обнаружено.       — Спасибо, — сказала она тихо.       Пауза. Долгая, тягучая.       — Вэнди.       — Что?       — То, что я делаю… — Он замолчал. Потом продолжил, тише: — Это не значит, что мне всё равно.       Она замерла, глядя на его спину.       — Тогда что это значит? — спросила она. — Скажи мне. Объясни, чтобы я поняла.       Он не ответил. Просто открыл дверь — быстрым, решительным движением — и вышел первым, не обернувшись. Дверь закрылась с мягким щелчком.       Вэнди почувствовала, как что-то сжалось в её груди. Злость. Разочарование. Боль, которую она не должна была чувствовать, но чувствовала. И что-то ещё — упрямая, иррациональная, абсурдная надежда. Надежда, которая цеплялась за каждую микросекунду его замешательства, за каждую трещину в его безупречной маске.       Может, он и правда не умел чувствовать. Может, всё, что он мог — это пытаться понять через расчёт то, что можно понять только сердцем. Но он пытался. Он не игнорировал это. Не отмахивался, не делал вид, что ничего нет. Не прятался за протоколами и инструкциями.       Он пытался понять.