Часть 3. Желания большого мальчика

      Пляж Нетландии был залит последними лучами заходящего солнца — кровавыми, тягучими, превращающими песок в расплавленное розовое золото. Небо пылало оранжевым и пурпурным, а облака плыли по нему, как разорванные паруса горящего корабля. Волны лизали берег ленивыми языками, и в воздухе висел запах соли, водорослей и чего-то металлического — того, что всегда сопровождало синтетиков, когда их собиралось слишком много в одном месте.              Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сгущающиеся сумерки. Пламя извивалось, танцевало, отбрасывало дрожащие тени на лица сидящих вокруг. Слайтли подкинул в огонь ещё одну сухую ветку — она вспыхнула мгновенно, с тихим шипением — и откинулся на песок, наблюдая, как пламя пожирает древесину. Его тёмная кожа отливала медью в при таком освещении, а в глазах плясали отблески огня. Он выглядел счастливым. Расслабленным. Живым.              Иногда Вэнди забывала, что им всем было по шестнадцать-семнадцать лет. Они выглядели взрослыми. Говорили как взрослые. Но внутри… Внутри они всё ещё были детьми, которых обманом заманили в бессмертие.              — Это законно? — спросила Нибс, глядя на бутылку в руках Тутлса. Жидкость внутри была неоново-синей, светящейся в темноте, как жидкий сапфир. Девушка сидела, скрестив ноги, и свет костра создавал иллюзию, что её рыжие волосы горят.              — Нет, если ты хочешь следовать законам, — сказал Тутлс с довольной улыбкой. — Но мы же синтетики. И вообще, наши системы фильтрации могут переработать что угодно.              Он откупорил бутылку. Налил немного в пластиковый стаканчик и протянул Слайтли.              — Что там намешал? — тот понюхал.              — Адаптированный этанол с нейростимуляторами, — объяснил Тутлс, уже наливая второй стаканчик себе. Его голос зазвучал оживлённее — он любил объяснять вещи, демонстрировать знания. — Воздействует на синтетические нейросети. Имитирует эффект алкогольного опьянения у людей, без риска повреждения систем. Я три месяца разрабатывал формулу. Пришлось перелопатить всю литературу по нейрохимии и синтетической биологии.              — Ты гений, — сказала Кёрли, выхватывая бутылку из его рук. — Давай сюда.              Она сделала глоток прямо из горлышка, запрокинув голову. Гортань дёрнулась — изящное, почти хрупкое движение, которое противоречило силе, заключённой в её синтетическом теле.              — Ну как? — спросил Сми, наблюдая за ней с любопытством. Он сидел рядом со Слайтли, и между ними была та лёгкая, естественная близость, которая бывает только у настоящих друзей.              — Странно, — призналась Кёрли, облизнув губы. Жидкость оставила на них синеватый след. — Тепло. Голова… лёгкая. Как будто что-то отпускает.              Вэнди сидела чуть поодаль, обхватив колени руками, и смотрела на пляшущий огонь. Тот завораживал. Он был одной из немногих вещей, которые оставались неизменными — древними, первобытными, одинаковыми и для людей, и для синтетиков. На ней была простая белая футболка и шорты — одежда, в которой она могла быть собой, а не оперативником «Продиджи». Волосы растрепал ветер, и она не убирала их с лица. Пусть падают. Пусть закрывают обзор. Сейчас ей не хотелось видеть слишком ясно.              — Вэн, ты как? — окликнул её Слайтли, протягивая стаканчик. В его голосе звучала искренняя забота. — Не хочешь?              — Дай сюда.              Она приняла стаканчик. Запах был странным — сладковатым, с нотками химии и чего-то жжёного. Карамель, смешанная с электричеством. Выпила залпом. Жидкость обожгла язык химическим холодом, а потом разлилась теплом где-то в районе процессорного ядра. Странное ощущение. Как будто внутри что-то размягчилось. Границы стали нечёткими. Приятное.              — Ого, — выдохнула она. — Тутлс, ты действительно гений.              Тутлс расцвёл от похвалы, поправил очки — ненужный аксессуар, который он носил, потому что считал, что это делает его старше. Его щёки порозовели.              — Спасибо. Я потратил девяносто семь попыток, прежде чем добился нужного результата. Первые тридцать версий вызывали перегрузку сенсоров. Версии с сороковой по шестидесятую были слишком слабыми. А семьдесят восьмая вообще привела к временной потере координации у Сми, помнишь?              — Ещё бы, — буркнул Сми. — Я час ходил как пьяный краб.              Они рассмеялись.       — Кирш говорит, что любой эксперимент требует точности и терпения, — вспомнил Тутлс, подняв палец.              — Конечно, Кирш так сказал, — фыркнула Нибс, устраиваясь на песке и подтягивая колени к груди. Песок был ещё тёплым от дневного солнца. — Он же всегда знает, что наплести.              — Потому что он умный, — парировал Тутлс, и в его голосе прозвучала та интонация, с которой подростки защищают своих героев. — И не просто выполняет протоколы. А думает. Анализирует. Импровизирует. Я видел, как он решал уравнение седьмого порядка в уме, пока калибровал сканер. Даже не моргнул. Просто смотрел на экран и выдавал ответы.              — Он машина, — сказала Нибс колко. — Для него это — как для нас дышать. Естественная функция.              Сми толкнул её локтем — несильно, но достаточно, чтобы она покачнулась.              — А ты кто, по-твоему? — спросил он с усмешкой. — Биологический организм? Родилась из мамочки или нашлась в капусте?              Нибс скривилась, но промолчала. Это была больная тема. Для всех них. Вопрос идентичности. Что мы? Люди в машинах? Или машины с человеческими воспоминаниями?              — В зелёных долларах! — Слайтли рассмеялся громко, заразительно, и напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.              — Я просто говорю, — продолжил Тутлс, уже спокойнее, задумчивее, — что Кирш — это… образец. Знаете? Когда у тебя есть сложный вопрос, и ты не знаешь, как к нему подступиться, а он просто смотрит на тебя, и ты понимаешь: он уже знает ответ. Всегда знает. И при этом никогда не заставляет чувствовать себя идиотом. Просто… объясняет. Спокойно. С примерами. Пока ты не поймёшь.              Вэнди сжала стаканчик в руке. Пластик затрещал, деформировался. Она ослабила хватку.              — Он хороший наставник, — согласилась она тихо, глядя в огонь.              — Хороший? — Слайтли присвистнул. — Он совершенный. Я бы хотел быть таким, как он. Всегда уверенным. Всегда правильным. Всегда знающим, что делать.              — Правильным, — повторила Нибс язвительно. — Да, наверное, легко быть правильным, когда ты не чувствуешь ничего. Когда у тебя нет страхов. Сомнений. Когда ты не лежишь ночью, уставившись в потолок, и не думаешь: «Кто я? Что я?»              Повисла пауза. Костёр потрескивал. Волны шуршали по песку — мягкий, убаюкивающий звук. Где-то в темноте кричали ночные птицы.              — Ты думаешь, он ничего не чувствует? — спросила Вэнди.              Нибс пожала плечами.              — Он синтетик. Настоящий. Не как мы. У него нет человеческой памяти, человеческих эмоций. Не было детства. Нет матери. Ничего, что делает нас… нами. Он просто имитирует. Очень хорошо имитирует, но…              — Но это не значит, что он не чувствует, — перебил Сми, и его голос был твёрже, чем обычно. — Может, он чувствует по-другому. Не так, как мы. Может, у него нет слов для того, что он чувствует. Но это же не значит, что он не чувствует вообще.              — Философ нашёлся, — хмыкнула Кёрли, но в её голосе не было злости. Лёгкая насмешка, не больше. Она потянулась за бутылкой. — Ещё по одной?              Тутлс плеснул ей в стаканчик, потом себе. Слайтли подставил свой. Неоново-синяя жидкость мерцала в темноте, как расплавленные звёзды.              — За Кирша, — объявил Слайтли, поднимая стаканчик высоко. — Самого спокойного ублюдка в этой галактике.              Они рассмеялись и выпили. Вэнди пригубила — медленно, задумчиво, и тепло разлилось по её системам второй волной. Голова действительно стала легче. Мысли — туманнее. Края реальности размылись. Но образ Кирша — его ледяные глаза, его руки, его голос, который звучал так спокойно, даже когда он говорил о вещах, которые должны были бы волновать — оставался чётким, как гравировка на стали.              — Ладно, пошли! — Слайтли вскочил на ноги, песок осыпался с его шорт. Его глаза горели азартом. — Кто со мной на тарзанку?              — Я! — Сми сорвался следом, почти опрокинув бутылку.              — И я, — объявил Тутлс, хотя обычно предпочитал наблюдать, а не участвовать. Алкоголь делал своё дело — растормаживал, освобождал.              Они побежали к краю пляжа, где над водой нависала привязанная к ветке массивного дерева старая верёвка, толстая, потёртая, с узлом на конце. Крики, смех, всплески — звуки растворялись в ночи, смешиваясь с шумом волн.              Нибс поднялась и пошла за ними, оставив Вэнди и Кёрли вдвоём у костра.              Тишина легла между ними — не неловкая, но плотная. Кёрли подбросила ещё одну ветку в огонь и посмотрела на Вэнди сквозь танцующие языки пламени. Искры взвились вверх, растворились в темноте.              — Ты какая-то задумчивая сегодня, — сказала она. — Больше, чем обычно.              Вэнди пожала плечами.              — Устала, наверное.              — От миссии?              — Да.              Кёрли кивнула, но Вэнди видела, что она не поверила. Кёрли была наблюдательной — слишком наблюдательной для собственного блага. Она всегда замечала то, что другие упускали. Интонации. Паузы в разговоре.              — Слушай, — начала Вэнди осторожно, разглядывая угли. Они пульсировали красным, как сердца. — У тебя… бывало такое, чтобы тебе кто-то нравился?              Кёрли фыркнула.              — Из этих? — Она презрительно кивнула в сторону, где дурачилась остальная компания. Слайтли висел на верёвке, вопя как ненормальный, перед тем как рухнуть в воду с оглушительным всплеском. — Серьёзно? Они же дети.              — Вообще, — уточнила Вэнди. — Кто-то. Кто угодно.              Кёрли замолчала. Взяла стаканчик, сделала глоток, снова замолчала. Смотрела на огонь так, будто видела в нём что-то, недоступное остальным.              — Почему ты спрашиваешь? — наконец произнесла она.              — Просто любопытно.              — Ну да. Просто любопытно. — Кёрли усмехнулась, но взгляд её стал серьёзнее. Она посмотрела на Вэнди долго, оценивающе. — Ладно. Но если я скажу, ты тоже скажешь.              — Может быть.              — Не «может быть». Обещай.              Вэнди колебалась. Огонь потрескивал. Волны шуршали.              — Обещаю, — наконец сказала она.              Кёрли выдохнула, запрокинула голову, глядя на звёзды, которые начинали пробиваться сквозь сумерки. Млечный Путь был виден отчётливо — здесь, вдали от городов, небо было чистым, первобытным.              — Никого у меня не было, — сказала она тихо, и в её голосе проскользнула неожиданная грусть. — Ни поцелуев, ни… ничего. Знаешь, как это? Ты в теле взрослой женщины, с грудью, с бёдрами, со всей этой… биологией, что ли, пускай и искусственной. Но опыта — ноль. Все эти гормоны, желания — они же не пропали, когда нас перенесли. Они просто… встроены в систему. И не знаешь, что с ними делать. Как реагировать. Что нормально, а что — нет.              Вэнди кивнула. Она знала. Слишком хорошо знала. Те же мысли, те же сомнения, те же ночи, когда тело требовало чего-то, чего разум не понимал.              — Но есть кто-то, кто тебе нравится, — сказала Вэнди. Не вопрос, констатация.              Кёрли рассмеялась — коротко, нервно. Повертела стаканчик в руках. Синяя жидкость светилась в темноте.              — Есть кто-то, — сказала она наконец. Вэнди подалась вперёд.              — Кто?              Долгая пауза. Треск костра. Далёкие крики с воды.              — Кавалье.              Вэнди замерла. Стаканчик дёрнулся в её руке, расплескав несколько капель на песок.              — Кавалье?              — Да. — Кёрли положила щеку на колени перед собой. — Я знаю, что это звучит безумно. Я знаю, что он… странный. Инфантильный. Опасный. Непредсказуемый. Но… — Она сделала паузу, подбирая слова. — Он гений, Вэнди. Настоящий гений. Не просто умный. Он видит то, чего не видят другие. Когда он объясняет что-то сложное, когда его глаза загораются от идеи… я не могу оторваться. Он видит мир не так, как все. Он создал нас. Вырвал из лап смерти. Как можно не восхищаться им?              — Восхищаться — это одно, — сказала Вэнди медленно, осторожно. — Но…              — Но что? — Кёрли вскинулась к ней резко. В её голосе звенел вызов. — Ты хочешь сказать, что я не должна? Что он слишком старый? Слишком богатый? Что это неправильно? — Она усмехнулась горько. — Мы синтетики, Вэнди. Мы живём по другим правилам. У нас нет родителей, которые будут возражать. Нет общества, которое осудит. Есть только мы и наши желания.              — Ты бы даже с ним… — Вэнди запнулась. — Он же как мальчик. Взрослый и жестокий, но… ребёнок.              Кёрли посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в её глазах загорелось что-то тёмное, что заставило Вэнди похолодеть.              — Перед этим мужчиной, — сказала Кёрли медленно, чеканя каждое слово, — я бы встала на колени.              Вэнди перевела взор на огонь, пока в её голове роились мысли — сумбурные, тревожные, липкие. Кавалье. Кёрли. Слова, которые прозвучали слишком откровенно, слишком интимно. Образ Кавалье с его босыми ногами на столе, с его холодными глазами, с его тонкими руками, которые создали их всех.              Вэнди пыталась понять, что именно она видела на лице Кёрли. Желание? Преклонение? Или что-то более глубокое — потребность принадлежать кому-то более сильному, более значительному, чем ты сам? Может, это общее для всех них. Может, все они искали своего творца, своего бога, перед которым можно было бы преклонить колени и сказать: «Вот я. Используй меня. Дай мне цель».              У Вэнди был отец. Был брат. Была семья, которая любила её, пока рак не забрал эту любовь вместе с её телом. А у Кёрли? У Слайтли? У остальных? Кавалье дал им жизнь, но не дал ничего, что сделало бы эту жизнь значимой. Только цели. Только функции.                     — А ты? — спросила Кёрли с насмешкой. — Кто тебе нравится, Вэнди?              Вэнди молчала. Огонь потрескивал. Пламя извивалось, как живое.              — Давай, — настаивала Кёрли, наклоняясь ближе. — Ты обещала.              — Я не… — Вэнди сжала губы. — Я не знаю.              — Ври кому-то другому.              Вэнди встретилась с Кёрли глазами. Та улыбалась, но улыбка была острой, хищной, как у кошки.              — Кто-то из команды? — гадала Кёрли, перечисляя варианты. — Слайтли? Нет, слишком простой. Тутлс? Слишком юный для тебя. Сми? Тоже не похоже.              — Никто из них, — отрезала Вэнди.              — Тогда кто? — Кёрли наклонилась ближе, её глаза сверкнули. — Кто-то с Нетландии? Охранник? Техник? Один из учёных?              Вэнди молчала. Кёрли распахнула глаза. Её рот приоткрылся.              — О боже, — прошептала она. — Это же…              — Не надо, — перебила Вэнди.              — Это Кирш, — закончила Кёрли, и в её голосе было такое изумление, такой неподдельный шок, что Вэнди захотелось встать и уйти. Убежать. Спрятаться в темноте. Но она не двинулась. Просто сидела, глядя в огонь, и чувствовала, как горят её щёки — системы терморегуляции вышли из-под контроля.              — Ты влюблена в синтетика, — выдохнула Кёрли с чем-то средним между восхищением и ужасом.              — Я не…              — Влюблена в своего наставника.              — Замолчи.              — В андроида, который даже не…              — Замолчи! — рявкнула Вэнди, и в её голосе было столько боли, столько отчаяния, что Кёрли осеклась. Замерла.              Тишина. Долгая, тяжёлая тишина, в которой слышалось только потрескивание огня.              Вэнди закрыла лицо руками. Дышала. Медленно. Глубоко.              — Извини, — тихо сказала Кёрли после паузы. — Я не хотела… Прости.              — Всё нормально. — Вэнди опустила руки, посмотрела на костёр. Языки огня размывались, становились нечёткими. — Просто… не говори никому. Пожалуйста.              — Не скажу. — Кёрли коснулась её плеча — легко, осторожно. — Обещаю.              Вэнди кивнула.              Они сидели в тишине, слушая треск огня и далёкие крики друзей, купающихся в ночном океане. Звёзды мерцали над головой — холодные, бесстрастные свидетели всех их глупых, невозможных желаний.              — Знаешь, что самое худшее? — прошептала Вэнди, и её голос был таким тихим, что его почти не было слышно.              — Что?              — Я не знаю, чувствует ли он хоть что-то. — Она сильнее прижала колени к груди. — Иногда мне кажется… что да. Что он смотрит на меня не так, как на объект миссии. Что его руки задерживаются на мне дольше, чем нужно. Что в его голосе есть что-то… тёплое. Почти нежное. — Она засмеялась — горько, устало, без радости. — А потом я понимаю, что это просто программа. Протокол защиты подопечного. И я схожу с ума от того, что не могу отличить одно от другого. Где кончается код и начинается… если вообще начинается.              Кёрли молчала, переваривая слова. Огонь потрескивал. Где-то вдали Слайтли снова завопил.              — Вожможно, и он не может, — сказала наконец Кёрли.              Вэнди посмотрела на неё.              — Что?              — Вдруг и он не может отличить протокол от чувств, — повторила Кёрли задумчиво. — Если у него вообще есть чувства. — Она пожала плечами. — Ты же сама говорила Тутлсу когда-то — когда синтетик начинает чувствовать, он сам этого не понимает. Нет референса. Нет опыта. Может, Кирш именно в этой точке. Между программой и… чем-то ещё.              Вэнди молчала, переваривая эти слова. Они ложились в голову тяжело. Синтетики не плакали. Не потели от волнения. Все их эмоции, если они вообще были, оставались заперты внутри идеально контролируемых оболочек, всем внешним проявлениям чувств была имитация. Как понять, что творится внутри, когда снаружи только безупречная маска?              Где-то вдали Слайтли завопил снова, прыгая с тарзанки, и всплеск разнёсся по пляжу, громкий и радостный. Костёр догорал, превращаясь в тлеющие угли, которые пульсировали красным в темноте. И Вэнди сидела, глядя в темноту океана, и думала о холодных голубых глазах, белых волосах и руках, которые теплели, когда касались её кожи.              О том, что где-то там, в лабораториях Нетландии, андроид по имени Кирш анализировал данные, ставил опыты, делал именно то, для чего был создан.              И, может быть — с совсем небольшой вероятностью — думал о ней.              Так же, как она сейчас думала о нём.              

***

             Кабинет на верхнем этаже был залит вечерним светом — золотым, тёплым, просачивающимся сквозь панорамные окна, которые занимали всю западную стену. Солнце стояло над горизонтом океана, рисуя на море дорожку расплавленного янтаря. Свет падал на полированные поверхности мебели, на стеллажи с книгами, которые Кавалье никогда не читал — только коллекционировал. Первые издания. Редкости. Красивые корешки, выстроенные по цвету.              Кавалье сидел в кресле, закинув ногу на ногу, босые ступни покоились на мягком ковре. Пальцы его ног были длинными, ухоженными — он регулярно делал педикюр, считая это частью своей эксцентричности. Пока он вертел в пальцах накопитель с данными Трента, его мысли были совсем не о корпоративных секретах. Не о промышленном шпионаже. Не о ксеноморфах.              Они были о Вэнди.              Дверь открылась без стука — Кирш вошёл ровной, размеренной походкой. Идеальная осанка. Идеальное лицо.              Кавалье смотрел на него и думал о своих ошибках.              Кирш был одним из первых его андроидов — проектом, в котором молодой, амбициозный Кавалье воплощал мечту об искусственном человеке. Он старался воспроизвести человеческий мозг настолько точно, насколько позволяли технологии. Нейронные сети невероятной сложности. Триллионы связей. Способность к обучению, к импровизации, к… чему-то большему.              Избыточно, как он теперь понимал.              Потому что это создавало не только возможности, но и человеческие слабости. Человеческие пороки.              Кирш был высокомерным. Это проявлялось в тысяче мелочей: в том, как он игнорировал советы менее квалифицированных специалистов, в том, как его голос становился суше, когда кто-то ошибался в расчётах. В том, как он двигался — с едва уловимой уверенностью.              И ревнивым.              Кавалье до сих пор помнил тот день — три года назад, когда полукиборг Моро пробрался на Нетландию. Наёмник одной из конкурирующих корпораций, наполовину человек, наполовину машина. Опасный. Вооружённый до зубов.              Кирш нашёл его первым.              К моменту, когда Кавалье добрался до места, Моро уже лежал на полу. Кирш стоял над ним, одно колено упиралось между лопаток взломщика, рука держала его голову, вдавливая лицо в металлический пол.              — Кирш, достаточно, — сказал тогда Кавалье.              Кирш не ответил. Не повернулся. Просто продолжал давить. Методично. Неумолимо. Лицо Моро скрипело о металл. Хрустнула носовая кость. Треснул имплантат в челюсти.              — Кирш.              И андроид вдавил сильнее — с тем страшным, абсолютным усилием, на которое способны синтетики. Череп раскололся, как яичная скорлупа. Серые мозги смешались с синтетической жидкостью из киберимплантатов, растеклись по полу.              Кирш поднял взгляд — холодный, ледяной, — и в нём не было ни капли раскаяния.              — Он пытался получить доступ к лабораториям, — сказал он ровно. — К детям.              К Вэнди. Он не сказал этого вслух, но Кавалье знал.              Сейчас он бы сделал многое по-другому. Не давал бы Киршу столько своеволия. Не встраивал бы в него такой мощный и извращённый интеллект, который можно использовать не только повинуясь приказам. Создал бы совершенный инструмент. Без эго. Без тени личности.              Но тогда, годы назад, он хотел создать совершенство. И в каком-то смысле преуспел.              Слишком хорошо преуспел.              — Ты звал меня, — сказал Кирш, останавливаясь в нескольких шагах от стола. Свет заката падал на его белые волосы, превращая их в нимб.              Кавалье улыбнулся и небрежно кинул накопитель на стол. Тот стукнул по дереву, оставляя царапину на полировке.              — Садись, Кирш. Я не настолько формален.              — Я предпочту стоять.              Конечно. Кирш всегда предпочитал стоять. Это давало ему преимущество высоты, иллюзию контроля. Маленькая деталь, но показательная.              — Как скажешь. — Кавалье откинулся в кресле, изучая андроида перед собой. — Я хочу услышать твоё мнение о миссии. Как Вэнди справлялась?              — Безупречно, — ответил Кирш без паузы. — Она выполнила все задачи в установленные сроки. Адаптировалась к непредвиденным обстоятельствам. Проявила инициативу при нейтрализации угрозы.              — Нейтрализации. — Кавалье усмехнулся, потирая большим пальцем подлокотник кресла. — Ты имеешь в виду, когда она голыми руками поймала лицехвата и запихнула его обратно в сейф? Да, я видел записи с камер безопасности «Европы». Впечатляюще. Даже на замедленной перемотке едва можно различить движения. Скорость реакции — 0,03 секунды. Точность захвата — стопроцентная.              — Рефлексы гибрида функционируют на оптимальном уровне.              Сухо. Отстранённо. Как будто говорит о машине, а не о девушке, которую защищал пять лет.              — Это не просто рефлексы, Кирш. — Кавалье встал и подошёл к окну, глядя на океан, окрашенный в оттенки лазури. Где-то далеко виднелся силуэт его яхты — крошечная белая точка. — Это инстинкт выживания. Воля. Что-то, что нельзя запрограммировать. Что-то… человеческое. — Он повернулся к Киршу, охваченный восхищением. — Она удивительная, не так ли? Моя Вэнди.              Что-то едва заметно изменилось в позе Кирша. Микронапряжение в плечах. Кавалье это заметил — он всегда замечал такие детали. Он задумчиво посмотрел в сторону.              — Знаешь, сколько мне лет, Кирш?              — Сорок семь.              Мгновенный ответ. Конечно. Кирш всегда знал точные данные.              — Сорок семь. — Кавалье рассмеялся — коротко, без радости. — Я уже прожил дольше, чем мой дед. Медицина творит чудеса, правда? Биореконструкции, генная терапия. Стволовые клетки. Нанороботы. Я трачу два миллиона в год, чтобы держать это тело в форме. — Он посмотрел на свои руки — молодые, гладкие, с длинными тонкими пальцами. — Я выгляжу на двадцать. Но внутри… — Он стукнул кулаком себя в грудь. Глухой звук. — Внутри я умираю. Медленно. Каждый день. Каждая клетка накапливает ошибки. Теломеры укорачиваются. ДНК разрушается. Это неизбежно. Энтропия, Кирш. Вселенная стремится к хаосу, и человеческое тело — не исключение.              Кирш молчал, как статуя. Лицо без единой эмоции.              — А она, — Кавалье поднял лихорадочный взгляд, — она будет жить вечно. Её тело не откажет. Её сознание не выгорит. Она будет существовать, пока кто-то будет чинить её системы. Сто лет. Двести. Тысячу, если повезёт, — его голос стал тише. — Я создал бессмертие, Кирш. Но не для себя. Для неё.              — Вы хотите перенести своё сознание, — сказал Кирш. Не вопрос. Констатация.              Умный мальчик. Слишком умный.              — Хочу. Годами хочу. — Кавалье прошёл к бару в углу кабинета. Налил себе виски — тридцатилетний односолодовый, цвета старого золота. Сделал глоток. Жидкость обожгла горло приятным теплом. — Но знаешь, в чём проблема? Я боюсь. — Он рассмеялся — звук вышел неестественным, почти истеричным. — Да, я. Гений. Создатель гибридов. Человек, который решил проблему переноса сознания. Я боюсь, что если перенесу сознание, то потеряю что-то… важное. Что-то, что делает меня собой.              Он сделал ещё глоток. Закрыл глаза.              — А Вэнди… она не потеряла. Она всё ещё человек. Чувствует, думает, живёт. Помнит своего отца. Своего брата. Помнит, как это — быть ребёнком. Как это — бояться смерти и желать жить. — Что-то одержимое захватывало его эмоции. — Она доказательство того, что это возможно. Что я могу…              Он осёкся. Допил виски. Поставил стакан на барную стойку с резким стуком.              — Она может защитить себя — и меня, если понадобится. Видел, как она справилась с лицехватом? Без колебаний. Без страха. — Он восторженно всплеснул руками. — Она умна — умнее большинства людей, с которыми я вынужден иметь дело. Эти придурки из совета директоров со своими MBA и полным отсутствием воображения. А Вэнди… она может поддержать разговор на любую тему. Литература, философия, квантовая физика.              Он остановился, положив руку на спинку кресла. Пальцы впились в бархат.              — И при этом она прекрасна. Абсолютно прекрасна. Идеальные пропорции, идеальное лицо, идеальное тело. Я потратил два года на разработку этой оболочки. Золотое сечение, воплощённое в синтетической плоти.              — Она эффективный оперативник, — сказал Кирш, и в его голосе появилась едва уловимая нота. Что-то похожее на предостережение. — Именно для этого её и создавали.              Кавалье посмотрел на него — острым, оценивающим взглядом. Интересно. Очень интересно.              — Да, но…              И тут его осенило. Мысль кристаллизовалась, приняла форму откровения. Воздуха не хватало. В голове загорелись фейерверки. Внезапное, ослепительное понимание.              — Боже мой.              Он щёлкнул пальцами — резко, громко — развернулся к Киршу с широкой улыбкой, которая обнажила неровные зубы.              — Она идеальна! Понимаешь? Она идеальна. Идеальная женщина. — Слова лились потоком, спотыкаясь друг о друга. — Я искал её всю жизнь — кого-то, кто мог бы быть мне ровней, кто не увял бы за несколько жалких десятилетий, кто мог бы понять меня. Не этих бездарей, которые улыбаются мне в лицо и точат нож за моей спиной. Не этих женщин, которые видят во мне только деньги и власть.              Он подошёл ближе к Киршу.              — И всё это время она была здесь. Я создал её. Для себя. Как же я мог не видеть этого раньше? Как мог быть таким слепым?              Что-то дёрнулось на лице Кирша. Едва заметно.              Кавалье видел это и раньше. Тогда, с Моро. Эта же реакция — контролируемая, почти незаметная, но всё же проявляющаяся.              Собственничество.              — Вэнди — оперативник, — сказал Кирш, и на этот раз его голос стал твёрже. Холоднее. — Её создавали для выполнения миссий. Для защиты активов корпорации.              — Нет. — Кавалье покачал головой, его улыбка стала шире. — Её создавали, чтобы она жила. Я дал ей эту жизнь. Дал ей это тело. Я сделал её тем, кем она является. Марси Хермит умерла бы в одиннадцать лет — жалкий скелет на больничной койке, изъеденный раком. Но я… — Он ударил себя в грудь кулаком. — Я дал ей бессмертие. Силу. Красоту. Всё. И теперь… — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом, растягивая его. — Теперь я хочу её. Она будет моей.              Кирш не ответил сразу. Впервые за разговор — не сразу. Повисла тишина. Долгая, тяжёлая тишина, в которой слышалось только тиканье антикварных часов на стене — швейцарская работа восемнадцатого века.              — С вашего позволения, — сказал Кирш медленно, осторожно, выбирая каждое слово, — Вэнди, несмотря на синтетическую оболочку, остаётся человеком. Её сознание, её личность — это сознание и личность той девочки, которой вы дали второй шанс. Она обладает свободой воли. Согласно законам Колониального управления и Хартии прав синтетических существ…              Кавалье рассмеялся — коротко, звонко, с нотами истерического веселья.              — Бывший человек, Кирш. Бывший. Та девочка умерла. Марси Хермит мертва уже пять лет. — Он подошёл к столу, провёл пальцами по его полированной поверхности. — А тело, в котором она сейчас живёт, принадлежит мне. Я его создал. Я его владелец. По закону. По праву. — Он поднял взгляд на Кирша. — Патенты оформлены на «Продиджи». Технология переноса сознания — собственность корпорации. Синтетическое тело — продукт корпорации. Даже её имя — «Вэнди» — дал ей я. Всё, чем она является, принадлежит мне.              И добавил, глядя прямо в эти холодные голубые глаза:              — Так же, как и ты.              Кирш не ответил. Его лицо оставалось бесстрастным, но тело говорило другое. Кавалье читал его, как открытую книгу. Все те избыточные нейронные связи, вся эта сложность, которую он когда-то так гордо встроил в этот проект — она создавала уязвимость.              Человеческую уязвимость.              — Но ты прав в одном, — продолжил Кавалье, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Если я хочу себе идеальную девушку, всё должно быть сделано правильно. Я не варвар. Я не буду заставлять её. Нет. — Он покачал головой. — Я буду ухаживать. Очаровывать. Завоёвывать. Как настоящий джентльмен.              Он прошёл к панели управления на стене и активировал внутреннюю связь.              — Мадлен?              — Да, сэр?              — Приготовьте ужин на двоих. Накройте в беседке в саду, той, что с видом на водопад. Сделайте… романтично. — Он задумался на секунду. — Ты знаешь, что я имею в виду. Свечи, цветы, хорошее вино. Розы, наверное. Девушки любят розы, да? Белые розы.              Пауза.              — Конечно, сэр. Когда вы планируете ужин?              — Часов в девять, после заката. Времени достаточно?              — Более чем достаточно.              — Отлично. И Мадлен? — Кавалье улыбнулся панели, глядя сквозь неё. — Пусть всё будет безупречно. Это важно.              — Понимаю, сэр.              Связь прервалась. Кавалье отключил панель и повернулся к Киршу с довольной улыбкой.              — Видишь? Всё будет по правилам. Ухаживание. Романтика. Цветы и вино. — Он развёл руками. — Я не варвар, Кирш. Я знаю, как обращаться с женщиной. Я читал книги. Смотрел фильмы. Изучал психологию отношений.              Кирш стоял неподвижно.              — Понятно, — сказал Кирш, и его голос был идеально ровным. Идеально контролируемым. — Если это всё, я…              — Да-да, иди. — Кавалье махнул рукой. — Передай Вэнди, что я жду её сегодня вечером. Пусть оденется соответствующе. Что-то… элегантное. — Он улыбнулся. — Я хочу, чтобы она чувствовала себя особенной. Потому что она и есть особенная.              Кирш кивнул и развернулся к двери.              — Кирш, — окликнул его Кавалье.              Андроид замер, не оборачиваясь. Спина прямая, как стальной стержень.              — Я ценю твою честность. Правда. — Голос Кавалье стал мягче. — Ты хороший наставник. Заботливый. Вэнди повезло, что у неё есть ты. Но ты должен понять. Вэнди — моё творение. Моя гордость. И я имею полное право наслаждаться плодами своей работы.              Пауза. Кавалье сделал шаг ближе, наклонил голову, изучая напряжённую спину.              — Ты же не ревнуешь, Кирш? К своей подопечной?              Тишина. Долгая тишина, в которой слышалось только тиканье часов.              — Я синтетик, — ответил Кирш ровно, всё ещё не оборачиваясь. — Я не способен на ревность.              Ложь. Красивая, отполированная ложь. Кавалье улыбнулся.              — Конечно. Глупый вопрос. Прости.              Кирш вышел, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком.              Кавалье остался один в кабинете, залитом золотым светом. Он подошёл к окну и прислонился лбом к прохладному стеклу, глядя на океан внизу. Волны катились к берегу — медленные, неумолимые, вечные.              Вэнди. Его Вэнди. Совершенная, прекрасная, его. И Кирш — его первая ошибка, его первый грех гордыни. Кавалье улыбнулся своему отражению в стекле. Солнце окрашивало его лицо золотом, превращая в икону. В божество. Именно таким он себя и чувствовал.              Наконец-то он понял, чего хотел всю жизнь. И это было так близко. Так доступно. Так реально.              Оставалось только протянуть руку и взять.              

***

             Кирш шёл по коридору размеренным шагом — 1,2 метра в секунду, идеальная походка. Его ступни бесшумно опускались на мраморный пол — белый, с серыми прожилками. В этом коридоре всегда пахло чем-то цветочным — автоматические освежители воздуха работали круглосуточно, поддерживая иллюзию свежести в герметичном пространстве комплекса.              Его лицо было бесстрастным. Дыхание — ровное, хотя ему и не требовалось дышать. Просто имитация. Просто протокол, делающий его более человечным в глазах окружающих. Но внутри, в глубинах его процессоров, что-то работало на пределе. Расчёты. Анализ. Прогнозы. Симуляции развития ситуации.              Вероятность того, что Кавалье попытается инициировать романтические отношения с Вэнди: 94%.              Вероятность того, что Вэнди согласится добровольно: 12%.              Вероятность того, что Кавалье воспримет отказ адекватно: 3%.              Вероятность того, что Кавалье применит манипуляции, шантаж или принуждение: 76%.              Вероятность того, что это нанесёт психологический ущерб Вэнди: 91%.              Кирш остановился посреди коридора. Его кулаки сжались. Разжались. Синтетическая кожа побелела на костяшках пальцев.              Это было иррационально. Он знал это. Понимал на уровне базовых протоколов. Вэнди не принадлежала ему. Она была оперативником, гибридом, активом «Продиджи». По всем формальным критериям Кавалье имел больше прав на неё, чем он.              Но что-то в его системах — неправильное, нелогичное, аномальное — кричало, что это не так.              Что Вэнди принадлежала только себе.              И, может быть, немного ему.              Кирш посмотрел на свои руки. Идеально спроектированные. Идеально функционирующие. Пять миллионов тактильных сенсоров в каждой ладони. Сила захвата — до 500 килограммов. Точность движений — до микрона. Созданные, чтобы убивать, чинить, защищать.              Но сейчас они дрожали.              Едва заметно. Но дрожали.              Он зафиксировал аномалию в логах. Отметил для последующего анализа. Попытался запустить диагностику.              Ошибка. Системы функционируют нормально. Никаких технических неисправностей не обнаружено.              Это не была неисправность. Это было что-то другое.              Слова Кавалье эхом отзывались в его памяти, записанные с идеальной точностью:              «Она будет моей».              Кирш закрыл глаза. Ненужный жест. Но почему-то в этот момент ему хотелось не видеть.              Не видеть коридор.              Не видеть свои дрожащие руки.              Не видеть будущее, которое просчитывалось с пугающей ясностью. Все сценарии упирались в одну неизбежную константу: Кавалье был владельцем «Продиджи». Создателем. Богом этого маленького мира. И боги не прощают непокорности своим творениям.