"Стеклянная тиара"

— Эй, ты опять из сада? — протянул один из слуг, перекатываясь на бок. — От тебя розами несёт, будто клумба. Он как вкопанный застыл на месте. Видно же. — А мне надо чудесами пахнуть, — выпалил он, пытаясь шутить. — Или вам больше по душе вонь пота и стряпни? — Да ладно, — усмехнулся другой, приподнимаясь. — Просто странно… Колокольчики ночью слышали. Не в зале, а в коридорах. Он аккуратно снял колпак и положил рядом. — Ну, всё, привиделось уже. И воображение, видать, разыгралось. Третий тихо хмыкнул из темноты: — Тут не до фантазий. Дворец ночью всё видит и слышит. На секунду повисла тишина. Уже не до смеха. — Спите, — сказал он тихо и спокойно. — Завтра вам вкалывать. А мне… — он запнулся, еле слышно, — мне тоже. И завалился на бок, к стене, ощущая, что колокольчики у изголовья молчат как-то особенно тяжело. В роскошных покоях правят бал густой синий и потускневшее золото. Сводчатые потолки покрыты замысловатой резьбой, будто таясь в полумраке, а стены утопают в бархате оттенка рассветного солнца. Дева лежала на своих перинах просыпаясь от недолгого сна, она приподнялась на локтях и потянулась приходя в себя, заметила где-то розмазь на своих руках. На секунду она застыла, уставившись на свои побелевшие пальцы. Будто это была не простая краска, а отпечаток чего-то запретного, слишком яркого для этого утра. Медленно сжала руку в кулак, разжала – белые следы остались, словно память не хотела уходить. Принцесса тихо вздохнула, опустила руки на колени, дала утренней свежести коснуться кожи. Запах сада всё ещё чувствовался на ткани платья – розы, влага, что-то сладко-горькое вперемешку. Он как будто специально вызывал в памяти картины: лунный свет на листьях, тихий перезвон, тепло рядом с фонтаном. Сердце ёкнуло, забилось тревожно. Как настоящее. Слишком похоже на то, чего не должно было быть. Она встала с кровати, не спеша подошла к зеркалу в золотой раме. Оттуда на неё смотрела уже не та ночная незнакомка, а почти снова принцесса – немного бледнее, чуть задумчива, с тёмными кругами под глазами. Провела рукой по шее, по ключицам, как будто проверяла, не осталось ли ещё чего-то от той встречи. За дверью её комнаты уже просыпался дворец. Тихие шаги. Шуршание одежды. Еле слышный шёпот слуг. Всё возвращалось к обычному порядку, где не было места ночным прогулкам и нежным касаниям. И тут в груди кольнуло нехорошее предчувствие – такое слабое, как трещинка на льду. Что-то сломалось. Ещё ничего плохого не произошло. но воздух уже был другим. Более тяжёлым. Осторожно смыла белую краску с рук, словно заметала следы преступления. И, глядя, как вода уносит грязные разводы, вдруг поняла: куда хуже то, что невозможно смыть. Комната прислуги опустела в миг, будто её и не было вовсе. Только тяжёлый запах сонного царства, дешёвого мыла и какой-то тоски, засевшей под ложечкой. Он встал чуть ли не первым. Не то чтобы привычка – просто выносить шёпот и намёки стало невмоготу. Он ведь не просто шут гороховый. Его смех часто помогал принять верное решение, выходки разряжали обстановку, а благодаря его прибауткам царь слышал то, что вслух никто бы не рискнул сказать. Эта должность, хоть и смешная до абсурда, держалась на внимательности, чуткости и умении чувствовать чужую слабость. Он это умел. Всегда. Но сегодня всё как-то криво. Колпак на голове съехал, бубенцы звенят невпопад. В зеркалах коридора ловит своё отражение – словно не своё вовсе. Руки трясутся, движения какие-то дёрганые, слишком уж живые. Стражнику не поклонился. Поворот попутал. Забыл слова, что твердил тысячу раз. Смех будто застрял в горле. И чем ближе к залам, где его ждали, тем яснее: сегодня сцена не спрячет. Сегодня она станет настоящей проверкой. А где-то под краской, под яркой тканью и маской привычной роли бьется одна мысль – тихий, противный страх. Но не за себя. За ту, на чьих руках вчера остался его грим. За очередным забавным трюком из рук вывалились все шары которыми парень жонглировал, государь с толикой жалости вздохнул потирая переносицу на троне и пускай свита смеялась сам правитель ясно видел проблему —Милок что же с тобой сегодня такое? Неужто совсем от рук отбился. Шарики покатились по мраморному полу, загремели, ударяясь о ножки кресел и сапоги стражников. Взрыв смеха – громкий, притворный, вроде как надо. Кто-то даже захлопал, решил, что это часть представления. Но король не смеялся. Он смотрел пристально. Слишком пристально. Шут мигом рухнул на колено, начал собирать шары. Пальцы дрожали, один выскользнул и покатился к ступеням трона. В последний момент он его изловил, выдохнул сквозь зубы и поднял голову. – Простите, ваше величество, – улыбка вышла натянутой, не как обычно. – Видать, бубенцы с руками ссорятся сегодня. В зале опять захихикали, но уже потише. Король чуть склонил голову, рассматривая его, будто диковинную фигурку на шахматной доске. – Раньше руки тебя не подводили, – протянул он не спеша. – Ты был куда точнее. И замолчал, давая паузе повиснуть в воздухе. Кто-то из вельмож заёрзал. Шут выпрямился, будто от этого зависела его жизнь. – Я тебя ценю, парень, – продолжил король тише. – Потому и спрашиваю: ты выдохся… или замечтался? В этом вопросе было что-то ещё. Шут на мгновение потупил взор, потом поднял – открыто, без былой наглости. – Усталость – дело наживное, ваше величество, – ответил он. – А мечтать мне… незачем. Король ухмыльнулся, но без веселья в голосе. – Вот и чудно, – сказал он. – Двору не нравится, когда его забавляют абы как. Он махнул рукой – давай дальше. Шут поклонился и отошел назад, к сцене. Бубенцы зазвенели опять, уже ровнее. Он снова жонглировал, острил, танцевал, как полагается. Но теперь он знал наверняка: его не просто заметили. Его начали читать. Принцесса медленно с высоко поднятой головой и расправленными плечами ступала по мраморным полам, каждый её шаг сопровождался отстукиванием каблучков, сама грация не иначе. За девой ступали пара горничных и фрейлин, шли на расстоянии как положено и пользуясь возможностью перешептывались —Жизель ты учуяла как сегодня невероятно от принцессы пахло розами утром? —Конечно Мэдди, слышала кто-то из ночного дозора видал её гуляющей в саду —Ах боже милочка моя как же так —Молода и глупа, ей это ещё выльется за шиворот Джульет улавливала их беседу, девушка не славилась но унаследовала от матери отличный слух, лёгкое беспокойство прошибло её, неужели они попались? Быть не может никого на хвосте не было. Принцесса споткнулась почти на ровном месте, к ней быстро подпорхнули фрейлины и служанки держа её на ногах —Ваше высочество вы столь рассеяны сегодня. —Прошу прощения и благодарю за беспокойство. Леди выпрямилась и они дальше двинулись по своему маршруту. Он шагнул в столовую, а там – гул какой-то приглушённый: ложки звякают, тарелки дешёвые трещат, голоса мешаются с паром от супа. Обычно его тут встречали хихиканьем, подколками всякими, шуточками заезженными. А сегодня – тишина. Он сделал пару шагов, и галдёж стал затихать. Чересчур медленно. Слишком явно. Сначала замолчали за ближним столом. Потом кто-то грохнул ложкой – чересчур громко. Пара взглядов метнулась к его колпаку, задержалась на бубенцах, скользнула вниз – к рукам. Чужие. Оценивают. Он плюхнулся на стул. Резче, чем собирался. – Слыхали? – тихо, но так, чтоб он услышал, донеслось с другого конца. – Наш шутник теперь по ночам тоже шутит, только не для всех. Нервный смешок. Неприятельский. Он медленно поднял взгляд. – Да ладно, – проворчал кто-то рядом. – А то зацепишь ещё. – Да я ж легонько, – ухмыльнулся первый. – Просто думаю, площадка-то у него одна, а шастает по ночам – где попало. Он вцепился пальцами в край стола. – Вы что, в охрану подались? – тихо спросил он. – Или заскучали просто? Тишина стала давить. – Нам жутко стало, – выпалил кто-то наконец. – Когда с крутыми играешь – падать вместе придётся. Больше никто не захихикал. Он не спеша поднялся. – Я развлекаю только тем, что дали, – спокойно ответил он. – И падаю сам. – Пока, – тихо сказали ему в ответ. Он вышел, не оглядываясь. И только за дверью дошло, что бубенцы на колпаке звенят – от озноба. Вечером того же дня им снова выпала возможность встретиться, пересечься но уже не увлекаться беседой —опасность представляла собой любая беседа, любой косой взгляд друг на друга. Однако несмотря на риск играя со знатью шут то и дело любовался своей принцессой, такая нежная, красивая и неземная. Наконец посреди празднования им удалось выудить минуту друг для друга, она улизнула на отдалённый пустой балкон, там где тихо, где точно нет глаз. Насколько ей было известно нет. Прохладный камень балкона и редкое дыхание ночи – вот что её встретило. Из-за этого тоненького барьера зал казался далёким, будто всё это веселье, музыка и блеск остались где-то там. Сад внизу утопал в темноте, фонари трепетали в листве, а небо казалось густым, как бархат. Она оперлась о перила, пытаясь унять дрожь. Сердце колотилось, как сумасшедшее – то ли от бега, то ли от ожидания, чёрт её знает. С каждой секундой ей казалось, что это безумие, глупость какая-то, но ноги сами сюда принесли. Шаги она услышала не сразу. Лёгкие, осторожные – до боли знакомые. Он замер в паре шагов, будто не решался подойти. Бубенцы молчали, словно понимали, как важна сейчас тишина. — Вы… — начал он и запнулся. Она обернулась. Лунный свет мягко упал на её лицо – как оправдание. — Не подходи, — прошептала она. — Ближе нельзя. Он застыл на месте, сжав кулаки, как будто держался за невидимую нить. Всего пара шагов – и целая бездна. — Я и не собирался, — тихо ответил он. — Просто хотел убедиться, что с вами… всё в порядке. Она печально усмехнулась. — А с тобой? — так же тихо спросила она. — Ты сегодня выглядел так, словно тебе на плечи взвалили весь этот двор. В его взгляде промелькнула какая-то резкость, чернота – подтверждение. — Уже взвалили, — честно сказал он. — И дальше будет только хуже. Снова тишина. Уже не уютная, как у фонтана в саду, а напряжённая, звенящая. Такая, где любое слово может оказаться роковым. — Нам надо быть осторожнее, — сказала она. — Теперь не до шуток. Ни тебе, ни мне. Он смотрел на неё долго, жадно, будто пытался запомнить каждую черту – вдруг потом уже нельзя будет смотреть так открыто. — Я и так слишком осторожен, когда дело касается тебя, — сказал он. — Поэтому и страшно. Где-то за спиной послышался смех, нахлынула волна музыки, кто-то открыл дверь в галерею. Они оба вздрогнули. Она шагнула назад, в тень. — Нам нельзя здесь оставаться, — прошептала она. — Ни секундой больше. Он кивнул. Не подошёл. Не прикоснулся. Просто склонил голову – без масок, без игры. — Тогда… до следующей тишины, — сказал он. Она первой скрылась в дверях. Он ещё секунду смотрел на пустой балкон, где только что была она, а потом вернулся к свету, шуму и своей роли. И оба понимали: таких «следующих тишин» может почти не остаться. Она почти скрылась за дверью галереи, но вдруг замерла. Так, на секунду. Никто и не заметил бы. Не обернулась, просто наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то. А он всё услышал. — Сегодня… после полуночи, — прошептала она. — Там, где спит корона. Слова, как камень в колодец – тихо, но сразу на дно. Она ушла, ответа не ждала. А он стоял, словно приклеенный к балкону, с чувством, будто ему кинули верёвку над обрывом, и он уже вцепился в неё. Музыка за спиной загремела громче. Кто-то крикнул его имя. Маска, хохот, бубенцы – роль ждала. Он вернулся в зал. Острил. Кланялся. Увиливал от взглядов. Но внутри уже всё решил. И от этог о решения мороз по коже. А глубоко во дворце, в синем бархате и тусклом золоте, она сидела одна, смотрела на закрытую дверь и понимала: сегодня она не просто ослушается. Сегодня она подпишет смертный приговор. Им обоим.