Глава 7. Вердикт системы

Мир, где каждый человек с рождения наделён уникальной причудой, с точки зрения прогресса оказался ловушкой. Вместо технологического рывка общество погрузилось в перманентную войну героев и злодеев. Наука и промышленность, парадоксальным образом, застыли в развитии. Зачем изобретать сложный механизм, если есть причуда, его заменяющая? Этот мир был далёк от равенства. Около 20% населения рождались со «спящим» фактором причуды. Лишь у 2% из этих «беспричудных» происходило позднее пробуждение, становясь для них либо благословением, либо проклятием. Но самой загадочной и пугающей аномалией оставались мутировавшие причуды. Примерно у 1% населения в год проявлялась способность, не имевшая аналогов в семейной истории. Их природа была плохо изучена, а действие — непредсказуемо.

***

— Прошу, проходите, присаживайтесь, — добродушный старичок в белом халате жестом пригласил их в кабинет. Воздух пах старыми книгами и антисептиком. — Так, значит, у господина Мидории Изуку... позднее пробуждение? Как любопытно! В моей практике такое встречается нечасто. Врач поправил очки, внимательно изучая медицинскую карту. Изуку сидел, сгорбившись, стараясь казаться как можно меньше. — Расскажите, молодой человек, какое действие у вашей причуды? Не продемонстрируете ли? — старичок улыбнулся ободряюще, готовясь занести наблюдения в документы. Казалось, он не замечал медленно парящие в воздухе зелёные частицы — те самые, что стали проклятием Изуку. Они и впрямь были почти невидимы, призрачной дымкой, висящей в солнечных лучах. Возможно, своё дело делали не только очки, но и профессиональная привычка видеть лишь то, что проявляется ярко и очевидно. — Продемонстрировать? — тихо, почти беззвучно, переспросил Изуку. Его голос был пустым, будто выгоревшим изнутри. Он отсутствующе скользнул взглядом по воздуху, по этим вечным спутникам своего существования, и сделал короткий, бессмысленный взмах рукой, будто отгоняя назойливую муху. Жест был полон такой безысходной усталости, что у его матери сжалось сердце. — Она... уже активна. Он на секунду замолчал, глотая комок в горле, и выдохнул приговор, обращаясь больше к самому себе, чем к врачу: — «Обнуление». Причуда «Обнуление». И она... всегда активна. Вытянувшееся лицо врача выражало не страх, а ошеломлённое удивление. В его глазах горел огонь научного интереса, столкнувшегося с чем-то совершенно новым. Он ещё не знал, что через десять минут его коллеге-гетероморфу с признаками коровы станет дурно, едва она переступит порог кабинета. Ещё не подозревал, что все последующие измерения на сложных приборах будут заставлять его снова и снова сводить брови к переносице, пока он не вынесет безжалостный, лаконичный вердикт: «Уровень опасности: B». Впрочем, для самого Изуку всё происходящее плыло в густом тумане отчуждения. Он не видел, как врач с каменным лицом заносит убийственные записи о его причуде в общую базу данных, ставя на нем крест. Он не видел мимолётной тени сожаления о его судьбе в чужих глазах — того самого сожаления, которым мир героев иногда приправляет свои приговоры.

***

Инко оставила Изуку всего на две минуты. Что может случиться за такой ничтожный промежуток времени? Ничего. Абсолютно ничего. Как же она жестоко ошибалась. Едва она вышла из туалета, мир перевернулся. Воздух, только что наполненный беззаботным гомоном, теперь выл от паники. И прежде чем сознание успело сложить цельную картину, взгляд наткнулся на ужас: тело молодой девушки, безвольно распластанное на холодном кафеле, и алое пятно, медленно растекающееся из-под её горла. Подле ряда магазинов напротив. Сердце Инко провалилось. Где Изуку? «Изуку?!» Она метаться по этажу, вглядываясь в испуганные лица, отчаянно взывая к сыну. Он наверняка испугался, спрятался. Нужно его найти, обнять, увести отсюда. Но его нигде не было. Его телефон безжалостно глотал гудки, уходя в вечную тишину. Инко, потерянная и обезумевшая от страха, бесцельно бродила по третьему этажу, пока вдали, словно в кошмарном спектакле, работники в униформе уносили завёрнутое в чёрное тело, а другие уже готовили шланги и химикаты, чтобы стереть с пола следы трагедии. И тогда заговорили экраны. Огромные мониторы, всегда показывающие лишь блестящую мишуру рекламы, вдруг потемнели, сменив картинку на строгие лица дикторов. Новости. Инко машинально подняла голову, ожидая услышать официальную версию случившегося — версию, в которой её сын был бы лишь случайным свидетелем. Но мир обрушился на неё во второй раз за этот день. На экране, под грозными заголовками «Соучастник убийства» и «Срыв операции героя», была фигура её мальчика. В тот день переживания и шок парализовали волю Инко. Она не знала, что делать, куда бежать. Нервы, и без того измотанные годами тревог за сына, окончательно сдали. Грызущее чувство вины стало её единственной реальностью: это она привела его сюда, это она оставила одного, это её неспособность защитить обернулась катастрофой. На следующий день, когда личность её мальчика была установлена и его лицо замелькало в каждом выпуске новостей, Инко бросилась на телефон. Она обзванивала все возможные инстанции, её голос дрожал от отчаяния, она умоляла, уверяла, что Изуку не преступник, что он ничего такого не хотел, что это чудовищная случайность. В ответ она слышала лишь холодные, отточенные формулировки. Ей заявили, что, обладая подобной причудой, её сын не имел права появляться в людных местах. Что Мидория Изуку теперь в розыске. И всё. С той минуты воцарялась оглушительная тишина. Где был её сын? Жив ли он? Боится ли? Спустя пару недель его имя снова прозвучало в новостях — как виновника, как не раскаявшегося сообщника. Инко смотрела на экран, сжимая в белых пальцах край фартука, и понимала: она ничего не может поделать. Система, приговорившая её мальчика, была могущественнее её материнской любви. Она могла лишь молча наблюдать, как имя её сына превращают в символ зла.