Глава 1. Стечение обстоятельств

Кукушка, вылетевшая из посеребренных настенных часов двадцать минут назад, так и осталась стоять на своей металлической жердочке. Когда-то она работала безукоризненно. Когда-то она висела в светлой просторной гостиной, а не в столовой, больше похожей на кладовую по своим размерам. Когда-то она не раздражала Викторию одним своим видом. Светлые глаза перебежали на сидящих за столом. Мистер и миссис Хартфорд — дядя и тетя Виктории — злили куда больше неисправного часового механизма. Еще в далеком детстве она услышала от гостя отца брошенное вскользь, но точное замечание: Самые мерзкие люди зачастую выглядят привлекательно. Они следят, чтобы запонки не клонились вбок, а в отражении ботинок можно было разглядеть каждый хрусталик люстры. Однако пакость обязательно вылезет в надменном жесте или в жирных складках над глазами. «Так и есть», — подумала Виктория, когда ее дядя отвлекся от газеты и повернул голову. От подбородка до середины шеи тянулась кожа, напоминавшая своим видом небольшой мешок, — такая странность анатомии делала его похожим на индюка. В остальном Рондент выглядел прилично для своих пятидесяти: аккуратные усы, отсутствие лысины в темных волосах и всегда чистый костюм. Но с супругой во внешности он тягаться не мог. Элиза Хартфорд в свое время покоряла всех присутствующих на балах густыми черными волосами и фарфоровой кожей, которая и теперь сверкала. Даже в нищете. — Виктория, детка, передай масло, — сказала миссис Хартфорд. Виктория с отвращением посмотрела на тетушку, мечтая, чтобы та больше никогда не открывала рот — так спокойнее и намного дешевле. Еще лет семь назад просьба была бы выполнена без промедления, но сейчас они сидели в обшарпанной столовой, где под потолком вились узоры плесени. Полированный деревянный стол давно затерся в местах, куда ставили тарелки, а белые обои пожелтели. Масло вместе с остатками хлеба, по мысли Виктории, лучше выменять на несколько свечей, хорошенько разговорившись с торговками за углом. Она делала это не раз и не два, несмотря на кривые улыбки простолюдин, понимающих — дела у графини едва ли не хуже, чем у них самих. — Вы слишком расточительны, — ответила она, все же протягивая стеклянную плошку. — Что за мерзкая привычка — постоянно перечить? — упрекнул ее мистер Хартфорд. Властный голос дяди заставлял ее считать про себя. Один, и она видела родной дом, где днями напролет звучало фортепиано. Два, живой отец подходил к живой матери, приобнимая за плечи и заставляя отвлечься от клавиш. На «трех» свет гас, исчезало поместье в пригороде, появлялись кресты могил. Ей определенно пора переставать считать. — Не перечу, только констатирую, дядюшка. Она вышла из пахнущей сыростью комнаты, точно зная, что «семья» будет обсуждать это ближайшие полчаса, ведь нельзя подниматься из-за стола раньше главы. Но Рондент не был ни главой, ни мужчиной, ни хоть сколько-нибудь порядочным человеком. Он распродал все, что осталось от родителей Виктории, — дом, лошадей, даже отцовские часы, и все равно остался ни с чем. Теперь у них несколько комнат в аренду, пустые графские титулы и остатки преданных слуг. Мать учила Викторию не ненавидеть, но не учила жить в перевернутом скомканном мире, который отдавал запахом дешевых духов. Поэтому она ненавидела. Дядю, любезничать с другими, более успешными, аристократами и «новый» Лондон — громкий, местами свободный, но недоступный для нее. От прошлого в жизни Виктории остался лишь свод бесполезных правил: держи осанку, обсуждай французские романы и сиди без дела, как фарфоровая статуэтка на камине. Только вот камина давно не осталось. К ней в спальню вбежала Кира — шестилетняя сестра, для которой оторванная кукольная голова казалась самой огромной проблемой на свете. Кира не могла помнить мать, которая умерла, рожая ее, и отца, застрелившегося ровно через год на одном из мощеных мостов, перекинутых через Темзу. Вся жизнь девочки цветными лентами извивалась вокруг старшей сестры — единственной, кто о ней по-настоящему заботился. Кира просто не знала, что может быть лучше, нормально, без криков тетушки и розг в руках дядюшки, а Виктория знала, и в этом была ее главная проблема. — Тетушка снова тебя ругает, — с обидой проговорила Кира и приземлилась на кровать с выцветшим покрывалом. — У тетушки в голове живет дятел, — садясь за печатную машинку, пробормотала Виктория. — Он долбит изнутри, как я по кнопкам, и вынуждает говорить всякие гадости. — Тогда у тебя живет зарянка, — весело ответила девочка. — Потому что такая же рыжая. Виктория вскользь улыбнулась, расплетая волосы, и медные кудри волнами побежали по спине. Она любила их распускать, будто протестуя строгим прическам, принятым в благородном обществе. — Запомнила, — почти с гордостью вырвалось у Виктории, которая когда-то давно рассказывала ей, какие птицы поют в лесах за Лондоном. — Кто же сидит в твоей голове? Девочка притихла в раздумьях, и старшая сестра бросила ей на колени пару исписанных листов. — Пока не придумала, повтори буквы. Саму Викторию выучила гувернантка-француженка. Пожилая, иногда бьющая по пальцам, но грамотная. Девушка не знала, зачем заставляет сестру выводить каждый день по новой букве. Где это пригодится, если через год, а может и меньше, все ее семейство окажется на улице? Но ей нужно было делать хоть что-то, хоть на что-то надеяться. Вероятно, по этой причине она стучала по машинке, выбивая отрывок перевода очередного романа Пруста. Виктория продаст его значительно дешевле, чем тот стоит, но отложит пару центов. На надежду. Такое не возьмут в издательство, но с удовольствием отхватит Мими Стоунбридж, чтобы цитировать на вечерах, где танцуют и пьют под хрустальными люстрами. К четырем в спальне появилась тетушка, а Виктория успела спрятать несколько еще пахнущих чернилами страниц в других бумагах. — Ты не одета? Выезжаем через десять минут, — с придиркой бросила миссис Хартфорд. — Одета. Виктория усмехнулась и покружилась вокруг своей оси. Раньше она стеснялась худого тела и невысокого роста, но теперь даже радовалась скупой природе. Быть может, когда дядя решит подыскать ей жениха — а он непременно решит, ведь подобные попытки уже случались, — тот выберет невесту с более пышной грудью. К двадцати годам только бедра стали достаточно округлыми, но это всегда можно было скрыть свободным фасоном. Лицо ее отличалось живостью. Непонятной, нелогичной. Такой, какую никак не может уловить художник, рисующий портрет. Что-то горело под бледной гладкой кожей, пряталось в аккуратных линиях губ и переливами поселилось в серых, почти прозрачных, радужках. На Викторию хотелось смотреть, особенно, когда она смеялась, пусть и неприлично громко для высшего общества и слишком по-детски для общества низшего. Она росла в роскоши и выживала в нищете, но на лице не осталось ни единого отпечатка. Дальше, по телу, рассыпались синяки и шрамы, но не на лице — оно жило. Бледно-розовое платье подхватил воздух, играя с воланами на рукавах. В нем не было ничего особенного, такие давно не носили бегущие за модой дамы. Платье прятало длиной икры и воротом с рюшами скрывало декольте, но Кира все равно весело хлопнула в ладоши, за что тетушка одарила ее презрительным взглядом. — Я давала деньги на новое. — И я отплатила ими кухарке, — быстро ответила Виктория. — Но ты не можешь появляться на людях в одном и том же! — А вы не можете заставить кухарку работать за обещания. Она уйдет в другой дом. Очевидные истины никак не укладывались в голове Элизы. Она считала прислугу мебелью, а та никак не сдвинется с места самостоятельно. Миссис Хартфорд закатила острые глаза и махнула рукой. Вскоре они вдвоем оказались в карете. Та дрожала каждый раз, когда лошадь ускоряла ход. Виктория одинаково не любила роскошные экипажи и такие, как сейчас — с поскрипывающей дверцей и местами порванной обивкой. На лошади нужно ездить верхом, так, чтобы дать животному почувствовать свободу, а не кнут на резком повороте. Она отодвинула шторку, и большие глаза мгновенно потухли. Люди тусклой массой текли по улице. Из уныния не вытаскивали ни величественные особняки из камня, ни обгоняющие карету автомобили. Лондон был в грязи, и неважно какой: бедности или роскоши, вони тухлой рыбы или ароматах дорогих индийских приправ. В грязи. Чистота для девушки оставалась за городом, где она выросла. Там пахло цветами, за видом которых всегда следила мать и никогда не разрешала срывать. — Издательство, — заметив деревянную вывеску на одном из домов, прошептала Виктория. — Не начинай, ради всего святого! — отозвалась тетушка. — Не начинаю… Она несколько лет твердила: «я могу работать, печатать и помогать», но ответ всегда оставался категоричным. Девушка с ее фамилией не может опуститься до такого, зато может красть свежие газеты у соседей, чтобы дядя не ворчал за завтраком. Карета остановилась у одного из узких, но вычурных домов с беспорядочно наброшенной на фасад лепниной. Здесь находился чайный салон мадам Лилит. О ней ходили разные слухи: в одних женщина была медсестрой, которая едва не умерла на войне и получила дар провидения; в других была богатейшей дамой в городе, которой доверял сам Георг V. Виктория верила тем, что доносились из подворотен: Лилит — мошенница, которая раньше слонялась по местным магазинам, выдавая обычные тряпки за привезенные из Азии ткани. Внутри бродили полумрак и туман ладана. За круглым столом, накрытым бархатной фиолетовой скатертью, уже собралось несколько знатных дам. Виктория села рядом с Мими, незаметно передавая напечатанные страницы и пряча в рукаве несколько мелких купюр. Она бы с удовольствием уехала уже сейчас, но представление только начиналось. Низкий шепот мадам Лилит представлял собой смешение английского и, видимо, выдуманного языка. Она выплыла в красной летящей накидке откуда-то из глубины помещения и поприветствовала гостей. Около часа Виктория закатывала глаза, пока в мутном шаре шипела то ли жидкость, то ли блестящая бумага. Присутствующих временами дергали за ноги маленькие руки. Призрак — вздрагивали посетительницы. Какой-нибудь дворовый мальчишка — думала Виктория. Каждой без исключения мадам Лилит предсказывала блестящее будущее, приемы в королевских гостиных, выгодные браки, на десятилетия продленную молодость. — А ты, — черные глаза мадам остановились на Виктории. — Много слез прольешь, но свое получишь. — Восхитительно, — прошептала она, не скрывая скепсиса. После в соседней комнате дамы пили чай и обсуждали загадочные предсказания, пока Виктория в очередной раз изучала роспись на стенах. Китайские драконы, россыпь иероглифов, позолота. Безвкусица. Даже в конюшнях, куда иногда брал отец, ей нравилось больше, потому что из деревянных полос стен пробивался свет. Солнце делает все другим, настоящим. А гостиную мадам Лилит освещала только пузатая лампочка в люстре. Тетушка и еще нескольких посетительниц удалились в лавку через дорогу — там мадам Лилит продавала травы, от которых разглаживаются морщины на лбу, и мужья становятся милее. Виктория осталась с Мими. Молчали. Когда-то они могли обсуждать последние новости на балах, но Виктория больше на них не появится. Только в чайном салоне или в похожем месте — периферийном между бедностью и знатью. А значит, и говорить с ней необязательно, только о новых отрывках романов. Уличный шум прервал тишину. Моторы машин ревели будто нарочно, прямо под окном. Девушки переглянулись и точно бы возмутились, если бы дверь с грохотом не распахнулась. На пороге стояло четверо мужчин. Каждый в серой восьмиуголке и костюме-тройке. Лица развязные, жестокие, пиджаки засучены вместе с рукавами рубашек. — Гангстеры, — проронила Мими со страхом, смешивающимся с удивлением. Виктория прижалась к спинке дивана, пока глаза бегали с одного на другого. — Миледи, разрешите вас угостить, — по-пьяному уверенно сказал один из них. Из-под его кепки выбивалось пару рыжих, едва не красных, прядей. Он был невысокий, худой и достаточно молодой в сравнении с остальными, но все равно вызывал ужас. Про этих людей говорили везде: в газетах, в столовых, на улицах. Всегда разное, но всегда такое, отчего Виктория бледнела. Они убивали, брали с дельцов деньги за протекцию, организовывали ставки на конных забегах. Их точно бы посадили раньше, но после войны старый Лондон, его правила и законы рассыпались на глазах. И так же быстро и страшно появлялась новая власть. В крови, пропитанная порохом и заваленная пачками денег. Уличных банд было много, но только одна пришла Виктории на ум при виде слишком дорогих для бандитов костюмов — Вороны. Обесчеловеченные преступники, жестокие и указывающие городу, как жить, торговать и умирать. Виктория в оцепенении наблюдала, как незнакомец вытирает грязные ботинки о ковер, а после ставит пузатую бутылку виски на стол и садится между ними. Маленькая красная ладонь легла на плечо Мими, отчего та вскрикнула, но как-то без напора, даже играюче. Он что-то шептал ей на ухо, пока остальные расхаживали по гостиной. Разглядывали картины, будто понимали в них хоть что-нибудь, и цепляли статуэтки грязными пальцами. — А ты чего такая напряженная? — присюсюкивал повернувшийся к Виктории парень, придвигаясь ближе. — Выпей. Мы сегодня щедрые. Она молчала, лихорадочно обдумывая, как добраться до двери. С графинями, даже обедневшими, так не обращались — им целовали тыльную сторону ладони и спрашивали о самочувствии. Тихо, тактично, с улыбкой, а не с диким оскалом на чуть желтых зубах, как сейчас. Он грубо дернул косы девушки сзади, словно схватился за старые портовые канаты, и приблизил к ее рту бутылку. — Откажусь, — прошипела она, и в груди заныло от частого дыхания. — Да что ты? Брезгуешь? Голос отдавал юношеским, почти мальчишеским азартом, но в глазах сидело что-то темное, агрессивное. Когда она не ответила, сжав губы, он всплеснул рукой. Виски мгновенно залил ее лицо, склеивая ресницы. Темные липкие капли стекали по щекам, как слезы — ей правда хотелось плакать. По платью плыли пятна, Викторию била крупная дрожь. — Теперь станешь послаще, — хмыкнул гангстер, и его смех подхватили остальные. Даже Мими улыбнулась. Он снял кепку и накинул ей на голову, хлопнув по козырьку так, что она почти ничего не видела. Виктория чувствовала себя цирковой зверушкой, над которой издеваются в угоду публики. Под всеобщий гогот парень потянулся к ее губам, пытаясь поцеловать, пока пальцы тянули за ворот платья, разрывая его. Виктория вырывалась, лихорадочно, рьяно, пока время бежало вместе с чужими руками. Она схватила полупустую бутылку, с силой ударяя парня по голове. В комнате застыла тишина. Осколки бисером рассыпались по платью, дивану, полу. Он отстранился, приложил ладонь к виску — кровь. К ее горлу подкатила тошнота — она не выносила ни вида, ни запаха. Виктория медленно поднялась, все еще сжимая в пальцах горлышко бутылки. Гангстеры наблюдали. Кто-то с интересом, кто-то с затихшей яростью. Мими перестала улыбаться. — Никто не пострадает, если не тронете меня, — четко проговорила Виктория, отступая к выходу. — Тронем, сука, теперь точно тронем, — шагнув к ней, злобно рявкнул один из них, старый и с рябым лицом. — Что встали? Держите ее. Виктория вскрикнула, когда с разных сторон начали наступать гангстеры. Это было похоже на ночной кошмар. Мерзкие ухмылки, потоки брани и сводящий судорогой страх. И все застыло с хлопком двери. — Что здесь происходит? — грубо и рублено спросил стоящий в проходе мужчина. Такая же, как и у других, одежда смотрелась на нем иначе. Будто костюм примерил не уличный бандит, а кто-то более статный, соответствующий. Он был выше, крупнее, спокойнее. Виктория, не отрываясь, разглядывала его лицо. Кепка прижимала несколько темных прядей ко лбу. Над почти черными глазами нависали брови с острыми углами. Скулы выступали ломаными линиями. Из рук Виктории выпало горлышко бутылки от тяжелого взгляда и осознания, кто стоит перед ней. Маль Рейнер. Она слышала о нем слишком многое, чтобы не узнать. «Хозяин Воронов». «Мерзавец, ловко залезающий под подол». «Забивающий насмерть кулаками амбал». Еще в тысяча девятьсот девятнадцатом фонарные столбы были обклеены его лицом. За голову предлагали несколько тысяч фунтов стерлингов. Прошло пару лет, и полиция будто ослепла, хотя дела Рейнера стали громче. Порой в газетах писали о задержании гангстеров, но об их главаре — ни слова. — Вот, — парень, пристававший к Виктории, повернул голову и указал на окровавленную ссадину. — Эта ведьма разукрасила. — Было за что? — Рейнер лениво размял руки в черных перчатках. Виктория почти решилась заговорить, но осеклась. «Нашла, кому жаловаться. Он может только продолжить», — подумала она, машинально прикрывая рукой порванное платье. Разрез почти доходил до груди. Рейнер ухватил это движение глазами. — Заслужил, — подметил он. — Напомни, для чего вы сюда ввалились, Ади? — Забрать процент мадам Лилит, — как-то стыдливо ответил парень. — Забрали? — Маль оказался рядом и схватил его за ворот рубашки со спины. — Ее не было… — Так ищите, — продолжил он, толкая Ади к выходу. — Мадам в лавке через дорогу, — тихо сказала Виктория, надеясь, что из-за этого они уйдут. — Услышали, свиньи? Пулей туда. Гангстеры спешно покинули гостиную, но Виктория так и не смогла выдохнуть, ведь Рейнер остался на месте. — Благодарю, — скованно произнесла она. — Мои ребята иногда забывают правила приличия. Он достал из кармана пиджака пачку сигарет. В последнее время эта привычка превратилась в моду. Курили в ресторанах, за обедом, женщины. Виктория терпеть не могла табачную вонь, но внимательно следила, как сигарета застывает в мужских губах. — Они их знают? — вырвалось у нее, и Виктория сразу сжала плечи, опасаясь реакции. — Самые азы, но я работаю над этим, — хмыкнул Рейнер, задерживая взгляд на испуганном, но достаточно миловидном лице. — Имя подскажи. Она вздрогнула. Привыкнув к долгим, путанным, выстроенным согласно этикету речам, Виктория не понимала, как отвечать на его наглость. Потом вспомнила, что на лице, волосах и платье виски, а ладонь удерживает ткань, чтобы ее вид хотя бы отдаленно напоминал приличный. Опустила взгляд и тихо ответила: — Виктория, сэр. Виктория Хартфорд. После недолгой паузы он наклоняется, чтобы оказаться ближе к ее лицу. Глаза встречаются: одни — светлые и блестящие от слез — мечтают убежать; вторые — беспросветные и матовые — хотят изучить каждую деталь. Рейнер видит наивность, страх и унижение. Губы дергаются в усмешке. — Наслышан, — его голос скоблит ее кожу. — О чем? — Виктория сглатывает, вытянутая шея начинает затекать. — О неблестящем падении блестящей семьи. Она сводит аккуратные брови, делая шаг назад. — Не бандиту судить о моих родных. — Бандиту? — выпрямившись и стряхнув пепел на ковер, переспрашивает Рейнер. — Мелко, мадам. — А кто же вы? — Долгий рассказ и не для твоих ушей, — голос меняется, отдает безразличием и надменностью. — По вам и так все ясно, — задирая маленький нос, отвечает Виктория. Рейнер смотрит на раскрасневшееся, но такое упертое лицо дольше, чем следует. Замечает в нем что-то, чего сам не понимает, и не спешит отвечать. Девушка похожа на дикую мелкую птицу, которая ворует его хлеб и истерично машет крыльями, стараясь скрыть следы своего преступления. Откуда это в домашней девчонке? Он бы мог осадить аристократку по щелчку пальцев, однако вместо этого снимает с себя пальто и обходит подрагивающую девушку со спины. Потом бросает тяжелую ткань на ее плечи, дергает бровями, будто презирая собственный жест, и направляется к выходу. — Мне не нужно, — быстро проговаривает Виктория, догоняя его. — Вернешь, — не оборачиваясь, произносит Рейнер. — За своим я всегда возвращаюсь.

***

Домой Виктория почти вбежала, игнорируя ворчание тетушки по поводу пальто. Девушка, даже если бы хотела, не сумела бы объяснить, почему не вылезала из серого кокона всю обратную дорогу. Не хотела, чтобы миссис Хартфорд видела разорванное платье, или в нем действительно было на удивление удобно — в любом случае, стыдно. Для нее постыден сам факт говорить с гангстером, но почему-то вспомнилось об этом лишь в спальне, где на кровати Виктория разложила старые газеты. Год назад на главной странице «The Morning Post» появился тот самый Ади, от воспоминания о котором у Виктории дрожали руки. Рыжего разыскивали всем Скотланд-Ярдом за ограбление высокопоставленной семьи, а после обвинили другого, до боли похожего на него мальчишку. — Точно Рейнер постарался, — прошептала Виктория. Она терпеть не могла несправедливость, хоть Лондон и дышал ею. Дети бедняков слонялись босиком до самого ноября, пока Виктория и ее подруги ждали ботинки из Италии. Однажды она выкинула новую пару, когда карета была на ходу, потому что увидела, как мальчишка с голыми ногами переходит лужу. Тогда отец долго ругался — каким бы добрым он ни был с дочерью, но такие шалости с рук не спускал. «Каждому бог дает по заслугам», — часто повторял он. «Но я не заслужила этого», — шептала Виктория позже, стоя у одинокой отцовской могилы. С годами и бедностью желание отдать последнее платье исчезло — лучше перешить его и оставить сестре. Но мысль, что из-за таких, как Рейнер, за решеткой сидят невиновные, злила. Злила Викторию и она сама. Почему не выбежала из проклятого салона? Отчего не оставила пальто, теперь бережно сложенное на стуле, там же? Зачем перебирает в голове едкие слова, которые стоило сказать Рейнеру? Или не стоило. Ударить женщину — как умыться с утра для некоторых. Отец Виктории никогда не бил мать, а вот дядя с домашними обходился жестоко. Она старалась принимать побои, как данность, но иногда, когда зубы сводило от боли, осознавала — так быть не должно. Необязательно бояться мужчин, не затягивать корсет туго из-за недавних ударов по ребрам и вздрагивать от грубых голосов. Виктория старалась быть смелой, но с каждым годом и каждым домашним кошмаром сил на это оставалось все меньше. — Надо было вообще промолчать, — ударив подушку, прошептала она и легла. А сердце так и билось от недавно пережитого.

***

Неделю спустя

Уайтчепел

Зал подпольного казино тонул в шуме, запахе перегара и сигаретном дыме. На стенах до безобразия безвкусно висели классические картины и черно-белые фотографии современного Лондона в рамках с заляпанными стеклами. Пошатывающиеся мужчины меняли игральные столы и женщин в блестящих платьях. Мальбонте не смотрел на карты — он пришел сюда, не чтобы играть в покер. Повернулся к Смерти, следящему за игрой. Эту кличку Сэм — седой мужчина с обоженной, угрожающе выглядящей кожей — получил на войне. — Как дела с Мидленд Банком? — начал Рейнер. — Бесполезная затея, — огрызнулся Смерть. — Даже если мы приобретем большую часть акций, это не поможет. Чтобы мудаки из Скотланд Ярда успокоились, нам надо скупить весь Лондон и их вшивый участок. — Проблема не в офицерах, — стуча пальцами по бархатному столу, ответил Маль и замолчал. Четвертый год к ряду Рейнер плюет на закон, но понимает, что у всякой безнаказанности существует предел. Его система приносит деньги, много денег, но в ней нет постоянства. Вчера у них были договоренности с местной полицией, завтра комиссар захочет выслужиться перед премьер-министром и отловит всех Воронов. В каком-то смысле, Рейнер скучал по тысяча девятьсот восемнадцатому. Тогда он и его ребята только вернулись с войны с ощущением, будто выжили в аду. В них играл адреналин хлеще того, какой бывает под обстрелом, ведь прямо перед глазами стоял Лондон. Огромный город, утонувший в хаосе, зашуганный, обворованный. И они воровали последнее, потому что могли, потому что больше не было страшно. Состояние росло, им подчинялись порты, фабрики, торговцы на главных столичных улицах. Автомобиль у Рейнера появился раньше, чем у кого-либо в палате Лордов. Он чувствовал себя королем с неубиваемой свитой, но эфемерную корону слишком легко сбросить. Маль понимал — вокруг слишком много недоброжелателей. Их нельзя перебить в ангаре, поэтому с ними стоит договариваться. Пока попытки выходили, мягко говоря, паршивыми. Рейнер мог появиться на знатном приеме, ему бы пожали руку, но не более. Для высших кругов он оставался преступником, который рано или поздно окажется у висельного столба. Чтобы этого не случилось, Маль должен стать одним из них, хотя бы номинально. Поэтому последние несколько месяцев его ребята скупают акции банков «Большой пятерки», но дело идет так медленно, что Рейнера начинает напрягать. — Херня это все. Думай лучше, — раздраженно бросил Маль. — Ты слишком многого хочешь, — с долей почти отеческого осуждения ответил Смерть. — Тебе и кабинет министров подавай, и каждого графа до последнего. На кой черт? Нас боится весь город. Этого недостаточно? — Нет, — шикнул он, наклоняясь к старику. — Мне нужны гарантии. Чтобы все это, — Маль небрежно махнул рукой, обводя помещение, — не отобрали в минуту, понимаешь? — Такие гарантии проси у Господа Бога, если еще в него веришь, — продолжил Сэм, но умолк, встретившись с потемневшим взглядом. — Ладно, не начинай. Придумаем что-нибудь. Пока Рейнер размышлял, стоит ли прибавить Смерти несколько новых шрамов, за столом появился Давид. Кудрявый парень со смазливым лицом не был похож на гангстера не просто так — до войны он выучился на юриста, и обеспеченный отец помог получить ему место в одной из лондонских фирм. Но фронт сильно поменял ориентиры — теперь Давиду действительно нравилось превращать преступные сделки в легальные на бумаге и направлять револьвер на собеседника, если тот слишком раздражал. — Судя по лицам, вы уже в курсе, — без привычной веселости сказал парень. — Что еще? — устало спросил Рейнер. — Последняя партия опиума для Китайского квартала. Ее нет. Перехватили в порту. — Два года не перехватывали, а тут проснулись? — подняв бровь, переспросил Маль. — У нашего комиссара новый помощник. Пока на контакт не идет. — Ну сделай так, чтобы пошел, — тихо и медленно произнес Рейнер. — И заплати китайцам за проебаную партию. Это наша вина. Маль вышел из казино, не слушая ответ. По венам бродила злость от мысли об убытках. Он сел в громоздкий Rolls-Royce и слишком резко поехал по узким улицам. В жизни ему было нужно такое же резкое решение, чтобы даже столетние дома содрогнулись. Проезжая мимо обветшалого особняка, Рейнер затормозил. Насколько он знал, именно здесь жила маленькая мисс Хартфорд, которая встретилась ему неделю назад. Уличные фонари кусками освещали облезшую краску фасада. В окне второго этажа горел свет. Тусклый, пугливый, от одной свечи. О знатном роде Хартфордов он слышал не раз, всегда без особой внимательности. Разорены, реже, чем прежде появляются на приемах, делами семьи не занимаются. Маль пропитывался отвращением, какое бывало всегда, когда речь заходила об аристократах. Бесполезные зазнавшиеся самодуры — так он думал о каждом, и на то были причины. От вида Виктории не воротило. Возможно, не услышь Маль ее фамилию — пригласил бы скоротать время в одно из тех мест, где ему наливали бесплатно и склоняли головы. Но он услышал, сделал выводы. Дамы, подобные ей, с благородным именем зачастую мечтали попасть в постель мужчин, подобных ему, и стонать самым неблагородным образом. Они и попадали, но с обычными было более интересно и менее противно. Та же американская эмигрантка могла трахаться до утра, в перерывах рассказывая все превратности гражданской войны. Английская леди не так раскованна, пресна, а при следующей встрече будет отводить взгляд, сохраняя невинный вид для окружающих. Сплошная фальшь, Маль такое не любил. Не любил, а теперь для чего-то смотрел на узкие окна. Вероятно, хотел убедить себя: она такая же. Ему вспомнились насущные проблемы, сорванная поставка опиума. Свеча на втором этаже погасла, занавески всколыхнулись от движения. Очередная мысль заставила Маля проморгаться, будто в глаза ударила вспышка фар. — Паршивы твои дела, — заводя мотор, бросил он. — Возможно, мне это на руку.

***

День спустя

Маль владел несколькими домами. Один, для статуса, находился в Мейфэре. Бесконечный зеленый газон, высокие кованые ворота и соседи, в гостиных которых висели фамильные гербы и которые пугливо занавешивали шторы при виде его автомобиля. Там он практически не появлялся, только если хотелось напиться в полном одиночестве. Другой, его называли «общим», находился в Сент-Джонс Вуде, имеющем дурную славу. Здесь по улицам рассыпались самые злачные заведения, верхние этажи старых поместий снимали художники и проститутки, а внизу никогда не стихал шум. Иногда пели несостоявшиеся музыканты, иногда кричали люди, схватившие пулю. Словом, идеальное место для Воронов. Дом в три этажа насчитывал тринадцать комнат. Некоторые роскошные, в одной из таких жил Ади, пожелавший иметь кровать с балдахином, на которой отлично имел приезжающих с ним дам. Другие комнаты больше напоминали склад старинных вещей. Подобную обустроил себе Смерть, повесив на стену около десяти голов убитых животных и старых ружей. Маль спал на третьем этаже, представлявшем собой одну большую мрачную комнату. Раньше у особняка был явно эксцентричный хозяин — прямо в спальне Рейнера стояла ванная на позолоченных ножках. Отдающий пошлостью и богемностью интерьер Маля не смущал, главное, что в этом доме можно спокойно хранить деньги и оружие, а соседи вряд ли когда-то пожалуются на слишком громкие попойки. Сейчас гангстеры собрались в кабинете Рейнера. В длинном помещении не было рядов книжных шкафов и удобных кресел — обязательных атрибутов кабинетов знатных персон. У окна стоял его стол, на котором хозяин не терпел бардака, и в продолжение другой, более вытянутый стол, за который садились Вороны. На стенах — голая, но дорогая древесина без единой картины. Только широкое окно, пускающее свет, немного приукрашивало обстановку. — А теперь давайте заново. Какого черта к нам в дом придет какая-то нищая аристократка? — надменно переспросила Ости, покачивая ногой. В кругах Воронов, как и во всех прочих, не было принято посвящать женщин в серьезные дела. Но Ости — брюнетка с пышной грудью и вызывающим взглядом — стала исключением. Рейнер знал ее с детства. Ее и безусловный талант девушки к цифрам. Еще лет в пять Ости безошибочно просчитывала, сколько стоит шляпка проходящей мимо дамы, украв которую они с Малем смогут безбедно жить несколько недель. Теперь она заведует более крупными суммами — всеми, что появляются в этом доме. — Чтобы каждый из нас потрахался с миледи голубой крови, — подмигнул сидевший рядом Ади. — Никто с ней трахаться не будет, — ответил Маль. — Даже ты? — съязвил Ади и тут же поднял руки в примирительном жесте, взглянув на Рейнера. — Шучу. Терпеть не могу, когда о мою голову бьют бутылки. — Она нужна буквально для всего, — объяснял определенно не выспавшийся Давид. — Хартфорды были одной из влиятельнейших семей. Девчонка росла рядом с Уолшилдами и Чепеллами. У ее отца было куча связей в Палате Лордов, остался графский титул. Брак свяжет Маля со всем этим, откроет дорогу к людям, которые могут помочь с легализацией части нашего бизнеса не на бумаге, а в глазах общества. Давид зевнул, вспомнив, как прошлой ночью Рейнер поручил ему разузнать все что можно и нельзя о семье Виктории. Покойный Винчесто Хартфорд занимался по-настоящему прибыльным делом, разводя и продавая породистых лошадей. Он возил их из заграницы, нанимал лучших коневодов, следил за каждым животным, как за собственным ребенком. Его безмозглый братец не смог совладать с бизнесом, разорив семью. И это оказалось преимуществом для Маля, так как «купить» при таком раскладе невесту не составляло труда. — Могут и не помочь, — фыркнула Ости. — Старика Хартфорда давно нет на свете. Он проклятый самоубийца, аристократия таким брезгует. Маль прикрыл глаза. С Ости было легко согласиться, но не в этом случае. Слухи, которые так скрупулезно собрал Давид о покойном Винчесто, говорили иное. Хартфорда до сих пор уважали, и это стало одним из ключевых доводов для свадьбы на его дочери. — Но фамилией брезговать не сможет, — включившийся в спор Давид встал с места. — Это статус, Ости. Исторический, рожденный, в крови. Белые перчатки и приемы у министров. Дойдет до тебя или нет? — Не разговаривай со мной, будто с одной из своих недалеких девиц, — задрав голову, продолжила Ости. — Эта маленькая дурочка может подслушать своими маленькими ушками всякое и настучать на нас! Мы сами разберемся с бизнесом, просто нужно время. — Достаточно, — сказал Рейнер, и все умолкли. — Это мое решение, и собирал я вас не для того, чтобы его обсуждать. — Тогда на кой черт я здесь? — с остывающей внутри злостью спросила Ости. — Чтобы уяснила, как себя вести при Виктории. Остальных это тоже касается. — Предлагаешь мне ей ванну набирать и панталоны стирать? Или что там носят настоящие леди? — скривилась она. — Не болтать лишнего, не пугать, вести себя адекватно, а не как хабальная баба, — на выдохе ответил Рейнер. — Брак — липа, но это не значит, что кто-то из вас имеет право хамить моей будущей жене. — Как заговорил, — Ости хлопнула себя по бедру. — А что насчет тебя? Будешь ручки графине целовать? Выдержишь весь этот фарс или в первый день на кухне отымеешь, чтобы она из окошка выпрыгнула, как ее папаша? — Вон, — коротко и хлестко сказал Рейнер. Когда Ости не отреагировала, повторил: — Пошла вон. Ости молча вышла, цокая невысокими тонкими каблуками. Маль не любил осаждать девушку, с которой так много пережил, но иногда приходилось. Другие Вороны больше не шутили, и, выслушав поручения по поводу портовых сделок, ушли. К вечеру Рейнер зашел в комнату Ости. Она всегда выглядела так, словно готовилась к самому шикарному вечеру года. Вот и сейчас — идеальные крупные кудри и бордовый пеньюар, больше похожий на вызывающе короткое платье. Маль никогда не извинялся за грубость словами, но всегда дарил что-то. Сейчас он пришел с жемчужным ожерельем. — Принято, — нехотя сказала Ости, залюбовавшись крупными жемчужинами. Она приобняла его за шею и отстранилась. Если они появлялись где-то вместе, то окружающие были уверены — спят. Но Рейнер всегда видел в Ости девчонку, с которой пересчитывал центы в подворотне, а она в нем — мальчишку, избитого за ее длинный язык. — Если ты думаешь, что я очень рад перспективе жениться… — Не думаю, — перебила она. — Поэтому и против. Куда ты денешь жену, если влюбишься по-настоящему? — Не смеши, — хмыкнул Маль, отходя к окну. — Какая любовь в наших реалиях? — Настоящая, идиот, — Ости сжала зубы. — Ты хочешь быть изменщиком? Самому не противно? — Это очень выгодный ход, а у выгоды всегда есть последствия. — А дети? Тебе их будет рожать нелюбимая женщина? — Не загадывай так далеко, — Рейнер махнул рукой. — Тебе тридцать. Старик совсем. — Тебе столько же, старушка. Они переглянулись, обменявшись короткими безрадостными улыбками. — Делай как знаешь, — тихо и нехотя добавила Ости. — Сделаю. Он вышел, и от стен темного коридора так и отскакивали его мысли, все больнее ударяя в голову. Маль привык добиваться желаемого самостоятельно, а теперь вынужден использовать титул какой-то девчонки. Это противно, как и сама мысль снова влезать в шкуру аристократа, но брезгливость в его мире — последнее, с чем стоит считаться. Этот брак поможет ему и его людям. Все. Он не плох в переговорах, договориться мирно существовать с графиней, трясущейся из-за разорванного платья, — пустяк. В противном случае, он заговорит по-другому, и Виктории такое не понравится.

***

Три дня спустя

В комнате Виктории стучала швейная машинка. Заплатки на простынях выглядели не слишком аккуратно, но без них ткань бы давно разлетелась на лоскуты. Кира бегала вокруг, с любопытством разглядывая сестру, но в какой-то момент остановилась. — Что такое? Потоп? Пожар? — усмехнулась Виктория, поглядывая на девочку, которая вытянулась, чтобы разглядеть происходящее за окном. — Машины! Целых три машины! — удивилась Кира. — И? В Лондоне их явно побольше. Тебе бы научиться считать до ста. — Они стоят прямо напротив нашего дома. Девушка напряглась. Действительно странно: они снимают комнаты не в самом лучшем районе, здесь обычно арендуют кареты, а не покупают дребезжащие дорогущие коробки на колесах. Вскоре из коридора послышался шум, множество голосов перебивали друг друга. Виктория направилась в гостиную, не став переодевать ночную рубашку. Она застыла в узком дверном проеме, увидев, что на диване сидел Маль Рейнер с жутко довольным лицом. Сзади стояли его головорезы, которые чудом не снились ей после случая в чайном салоне. Она не сразу заметила дядю, который мялся в кресле и, едва не облизываясь, посматривал на столик рядом. На том лежал раскрытый чемодан, наполненный купюрами. Виктория сглотнула, плотно скрестила руки на груди и спросила: — Что здесь происходит? Мистер Хартфорд пошевелил губами, но будто онемел. За него ответил Маль: — Очень выгодная сделка, милая, — он откинулся на спинку дивана. — Какая еще сделка? — нахмурилась она. — Вы не можете просто так врываться в чужой дом! Я обращусь в полицию. — Удачи, — Рейнер слегка улыбнулся. — И лучше не груби будущему мужу. Я такое не люблю.