Глава 2. Банальная трагедия

***

Виктория

— Удачи, — Рейнер слегка улыбнулся. — И лучше не груби будущему мужу. Я такое не люблю. Его голос слышался, как под водой, под целой толщей воды, которая давила со всех сторон, забивалась в нос, душила. Я отступила на шаг, надеясь, что гостиная сейчас растает, и у меня получится проснуться. Нет же, желтые занавески так и покачивались от ветра, который просачивался через трещины в оконных рамах, а Маль так и сидел на нашем диване. — Виктория, переоденься, — шикнул дядя. — Неприлично. — Нет, в самый раз, — довольно перебил Рейнер, и мне стало холодно в легкой ночной рубашке. — Садись, узнаешь детали. Он похлопал огромной тяжелой ладонью по обивке дивана, и этот звук еще несколько секунд стоял в моих ушах. Здесь всегда было мало света, по вечерам полумрак казался устрашающим, особенно если в кресле сидел дядя. Теперь и день померк, будто Рейнер уничтожал все светлое, что находилось поблизости. — Постою, — прошептала я. — Твоя воля, — легко ответил он. — Видишь ли, я пришел к твоему уважаемому дяде с интересным предложением, и он уже согласился. Я помогаю твоей семье финансово, взамен ты становишься моей женой. Доходчиво? Из меня вырвался нервный смешок. Я оглядела комнату, только теперь заметив тетушку, стоящую у трюмо с облезшей позолотой. Она выглядела удовлетворенной. Горделиво задирала свой длинный, почти ведьминский, подбородок и посматривала туда же, куда и дядя — на деньги. Кожаный чемодан на столике вмещал в себя целую гору купюр, перетянутых резинками. Никогда столько не видела, вероятно, и моя проклятая родня тоже. Я молчала около минуты, чувствуя кожей, что меня рассматривает гангстер. Он состоял из грубых режущих глаза линий, но я все равно смотрела в ответ, словно ждала, пока рассмеется и скажет, что это все не всерьез. Какая из меня жена гангстера? Я перепечатываю стихи по ночам и пугаюсь собачьего лая. Лучше буду спать в подворотне, чем пойду с ним под венец. Но кто бы меня слушал… У дяди и тети в их наглых глазах одна за другой сменялись банкноты. Только они, старшие, заведующие делами горе-семьи, могут решать, с кем я проведу остаток дней. Именно остаток — только дураку не ясно, что жизнь рядом с Малем Рейнером длинной не будет. Я почувствовала, как ресницы соединяются друг с другом от давящих слез. Нет смысла кричать, бежать или пытаться хоть что-то сделать — все решил чемодан, стоящий посреди тесной гостиной с выцветшими цветами на обоях. Если бы кто-то из родителей был жив, такого бы не произошло, но я живу с двумя бездушными людьми, считающими меня балластом отцовского наследия. — Я буду самой ужасной женой, — выдавила я и развернулась, быстрыми шагами уходя в спальню. Захлопнула дверь, разрыдалась. В последний раз так делала, когда отца везли на кладбище. Был ноябрь, мелкий снег падал в грязь и становился уродливого темного цвета. Повозка с гробом ехала рядом с каретой, где сидела я. Деревянная коробка подпрыгивала на кочках, шумела, трепыхалась, будто он вот-вот вылезет, но родное лицо не появилось. Так ощущается бессилие — очень горько и мешая дышать. Оно скребет, скребет и скребет горло изнутри, не разрешая сделать вдох. Я почти чувствовала руки в черных перчатках на шее, почти видела, жмурясь, темные глаза. — Что такое? Вики! Вики, перестань! — запищала Кира, когда я осела на пол. Она трясла меня за колени и взволнованно смотрела, пока крупные капли беспорядочно бежали по щекам и попадали в рот солью. Как же Кира без меня? Дядя с тетей ее не вырастят, она им не нужна. В голове закружились образы: они купят себе особняк, кучу одежды и будут устраивать званые вечера, а моя сестра будет сидеть где-нибудь на чердаке и так же тихо плакать, как я сейчас. Киру некому будет защитить, почитать на ночь, накормить. Слезы ушли с осознанием, что сейчас нужно думать о ней. — Все хорошо, подожди пару минут. Я поднялась, похлопала себя по щекам и вышла обратно. Теперь с ровной спиной и напускной уверенностью. Компания в гостиной не изменилась — головорезы у окна переговаривались с оскалом на лицах, пока Рейнер совершенно не слушал тараторящего дядю. — У меня условие, — четко проговорила я, садясь рядом с человеком, который решил меня купить. — Виктория! — глаза тети чуть не выкатились от возмущения. — Пусть говорит, — с интересом произнес Рейнер. Однажды отец взял меня на охоту после долгих уговоров. Я думала, что увижу зверей, как на картинках в книгах со сказками. Красивых и с яркой шерстью. Увидела раненую волчицу. Издалека и после оглушительного отцовского выстрела. Даже не поняла, что это мой папа ее подстрелил. Хотела подбежать к ней, он остановил. Прицелился снова, и волчица подскочила, дико скалясь. Так резво, словно из ее бока не сочилась кровь. Рычала так громко, что я заткнула уши. Побежала на нас. Я плакала, папа стрелял, а она все двигалась вперед, пока окончательно не ослабла. Не знаю, сколько пуль отец всадил в нее, но гильзы под ногами так и хрустели. Потом мы поняли, кого она защищала настолько рьяно — крошечные, похожие на новорожденных щенков, волчата скулили в небольшой ямке неподалеку. С тех пор, я никогда не просилась на охоту и отшатывалась, видя в доме звериные шкуры. Теперь чувствовала себя той самой волчицей, у которой все тело нестерпимо ноет от боли, которая понимает, что смерть очень близко, но продолжает нападать ради своих детенышей. Кира не моя дочь, но единственное живое существо, ради которого глаза открываются по утрам. — Нужны гарантии, что с моей сестрой все будет хорошо, — презрительно взглянув на дядю с тетей, объяснила я. — Не доверяю им. — Признаться, думал, условие будет несколько иным, — хмыкнул он. — Как ты это представляешь? Мой дом — не самое лучшее место для детей. — Догадалась, — выдохнула я и продолжила. — Ей нужен собственный счет. Половина от того, что лежит здесь. А я должна видеть, как тратятся эти средства. Что-то вроде отчета. Каждую неделю. Один из гангстеров, стоящих позади, присвистнул. Я сжала дрожащие пальцы в кулаки. Рейнер не обязан меня слушать, но попробовать я должна. Было страшно до сверкающих точек перед глазами. Я привыкла перечить дяде и получать за это, но реакция гангстера могла оказаться куда страшнее. Только выбора не было: или хотя бы попытаюсь обезопасить сестру, или ее жизнь превратится в бесконечный кошмар. — Серьезный подход, — ответил он. — Допустим. И как ты проверишь, что миссис Хартфорд не врет на бумаге? — У меня должна быть возможность каждую неделю приезжать сюда и спрашивать о происходящем в доме у Киры. Он долго не отвечал. Я чувствовала, как по спине бежал ледяной пот, приклеивая ночнушку к коже. Представляла, как ударит за наглость, а после потащит за волосы к одному из тех ужасных автомобилей, стоящих внизу. Потерплю. Зато у Киры будет шанс. — В две, — наконец произнес гангстер. — Что? — переспросила я, непонятливо на него посмотрев. — Визиты раз в две недели. Знаешь ли, странно, когда жена так часто сбегает от мужа. — А, — вырвалось у меня. — Хорошо. — Тогда одевайся, милая. Или… — его пальцы прошлись по рукаву моей рубашки, — хочешь так поехать? Я подскочила и убежала в спальню под гогот гангстеров. На кровати сидела испуганная Кира. Как же объяснить ей, что происходит, если у самой ничего в голове не укладывается? Я будто во сне — поступаю необдуманно, не осознавая. Сев рядом с сестрой, я выдохнула и приобняла ее за плечо. — Мне нужно уехать. — Куда? Зачем? До вечера? Когда говорила, Кира подпрыгивала на месте — всегда так делает, когда переживает. Я старалась дышать спокойнее, словно и сестре это поможет. — Теперь я буду жить в другом месте. — В каком еще месте? А как же я? Так нечестно! — Так нужно. Благодаря этому у тебя всегда будут новые платья и вкусная еда, а тетя перестанет ругаться. — Не бывает такого! — скрестив руки, Кира попыталась отодвинуться, но я прижала ее сильнее. — Ты меня больше не любишь? — Люблю, конечно, — сбивчиво заговорила я. — Просто… твоя сестра ведь взрослая, да? А у взрослых есть мужья. Вот и у меня… будет. От сказанного холодели ладони, но я старалась не думать о своей судьбе. Как-нибудь разберусь. Главное, чтобы Кира поняла все так, как нужно мне, а не как есть на самом деле. — Ты говорила, что муж это «фу-у-у»! — серьезно ответила она. — Мой не «фу». Он хороший, — лгала я, стараясь скрыть панику в голосе. — И богатый. Теперь все мы будем жить, как настоящие графини. — Не хочу богато! Хочу с тобой! Сердце замирало от каждого наивного слова. Я опустилась на колени перед Кирой, беря ее ладони в свои. Крошечные, мягкие, теплые. Я прижимала их к своим щекам по очереди, пока ее распахнутые глаза, почти не моргая, смотрели на меня. — Я никогда тебя не брошу, — тихо и со всхлипами объясняла я. — Буду приезжать, писать. Ты же почти научилась читать. — Забери меня тоже! Пожалуйста! — умоляла она, хмуря брови. — Ты вместо мамы и папы, сама говорила. Мама и папа не могут уехать. — Котик, прошу тебя, перестань, — с болью под ребрами продолжала я. — Ты немного подрастешь и все поймешь. Около часа я успокаивала Киру. Выплакав невозможное для такого маленького тела количество слез, она уснула на моей кровати. Кира часто спала со мной, говорила, что я прогоняю плохие сны. Как жаль, что не смогу прогнать от нее тетю и дядю, а от себя — Маля Рейнера и эту проклятую свадьбу. Явно подслушивая, на пороге появилась тетушка. Когда вышли в коридор, она сразу же принялась меня отчитывать: — И как тебе совести хватило, — ядовито начала она, покачивая головой. — Мерзавка… Настоящая мерзавка. Мы ее растили, кормили, последнее отдавали. Куда Кире столько денег девать, подскажи? Тридцать тысяч! Элиза любит красную помаду. Она мажет, выходя за очертания губ, и та со временем слегка растекается. Сейчас алый вокруг ее рта напоминал кровь, будто она съедала меня заживо. — Так, я стою шестьдесят? — безразлично переспросила я. — Ты и гроша не стоишь! Она замахнулась. Обычно после такого жеста следовала пощечина, противная и унизительная. Я прищурилась, но удара не почувствовала, только слышала ее обрывистое дыхание. — Скажи спасибо своему муженьку, — прошипела Элиза. — Не хочу, чтобы след увидел. Я едва не улыбнулась, осознав — теперь у меня появился рычаг давления и на тетю, и на ее проклятого мужа. И я буду им пользоваться при малейшей возможности. — Боишься? — я наклонила голову вбок и заговорила медленнее. — Бойся. Услышу от Киры что-то не то, и пойдешь побираться. — Какая смелая стала, — тетя хлопнула в ладоши. — Смотри, как бы жених тебя до свадьбы не пристрелил за такой язык. Длинными пальцами она подцепила ворот моей рубашки. Элиза любила показывать превосходство, но теперь мне стало окончательно плевать на ее выпады. Поэтому я просто дернулась, чтобы ее рука опустилась. — Благодарю за заботу, — наигранно низко поклонилась я и схватилась за ручку двери. — Вещички собирай, дорогая. Тебя уже ждут, — криво улыбнулась она. — Ждут? — напряженнее переспросила я. — Конечно. Он бандита одного оставил, чтобы тебя увез поскорее. — Тебе правда все равно, отчего я понадобилась гангстеру? Зачем спросила? Ответ и так очевиден. Моя семья состояла из одного человека — сестры, а остальная ее часть давно лежала под толстым слоем земли. Тетя и дядя вели себя мило только на людях или если у них было хорошее настроение. В остальное время я только и делала, что боролась и проигрывала, боролась и проигрывала. Мы никогда не были семьей — только людьми, связанными фамилией. — Да я всегда говорила: ты только строишь из себя святошу, — в глазах Элизы сверкнула хитрость. — Я же помню, что к мадам Лилит наведывались гангстеры, и после ты посмела принести в дом пальто одного из них. Вот ведь вильнула хвостом, так вильнула, сразу перед их главарем. В каком-то роде, даже горжусь тобой, племянница. Разговор продолжать я не стала. Тетя считает меня невесть кем. Меня бы разозлило подобное раньше, но сейчас внутри кипели другие чувства. Раздражение, страх, желание исчезнуть. Одежду я складывала тихо, косясь на спящую Киру. Она улыбалась во сне. Сможет ли улыбнуться наяву, когда рядом не будет меня? Я видела, как платья мнутся внутри старой кожаной сумки, и толкала их внутрь с большим усилием, будто так бы удалось увезти с собой часть жизни. Пусть бедной, невыносимой и с постоянными ссорами, но, все-таки, моей жизни. А впереди что? Преступники, порванное платье и виски на лице как тогда, в лавке мадам Лилит? Наверное, будет хуже и страшнее. Нельзя плакать — сестра проснется. Нельзя сожалеть — ничего не изменю. Нельзя думать о себе — тогда кошмар поглотит полностью. Я очнулась на заднем сиденье автомобиля. Оно было бежевым и широким, похожим на диван. Никогда прежде не ездила на машинах, потому что папа смотрел с презрением на них, ведь лошади — самый правильный и безопасный транспорт. Мими однажды похвасталась, что знакомый лорд вез их с матерью на автомобиле. Она рассказывала с таким восторгом: невероятная скорость, такие мягкие кресла, тепло даже зимой. Я же то и дело жмурила глаза, боясь, что водитель врежется в один из столбов. За рулем сидел Ади, который был на удивление тихим. Не приставал, не хамил, только помог донести сумки. Я могла бы рассудить, что это — хороший знак, если бы его главарь не купил меня пару часов назад за шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. Ехали мы долго, в стекла врезались крупные капли дождя. Я старалась не думать — не вышло. Голову паутиной обвивали мысли. Для чего я Рейнеру? Будь мне лет шестнадцать — возраст, когда я мечтала о любви — решила бы, что покорила гангстера с первого взгляда. Что он без ума от моего голоса. Что будет носить на руках, и в один прекрасный день я отвечу тем же. Но мне двадцать, и я слишком много слышала о замужестве. В Лондоне не влюбляются, по крайней мере, я такого не видела. Ту же Мими выдали замуж родители, чтобы в числе их родных был кто-то с титулом герцога. Дядя хотел провернуть подобное со мной, и напоминание об этом дне осталось ожогом на бедре. Из-за того случая он решил повременить, но я понимала — рано или поздно придется оказаться под венцом. После войны изменилось многое, браки — в том числе. Теперь знатных девушек выдавали и за приезжих состоятельных американцев без рода и имени. Вроде, это свобода, но я не верю. Просто выгода стала другой. И в чем же выгода Рейнера? Вероятно, в титуле. Ему нужна фамилия, но для чего, если который год его головорезы нарушают закон? Вряд ли кто-то ответит на этот вопрос, да и от ответа мало что изменится. Мне придется жить с человеком, который убивает, ворует, держит других в страхе. А что еще придется? Муж и жена должны целоваться, спать вместе и… Я резко завертела головой, так, что даже Ади обернулся. — Мы еще не доехали, а ты уже бледнее смерти. Ади затормозил у стоящих в ряд домов, и я даже обрадовалась этому, ведь о самом отвратительном в супружеской жизни думать времени не осталось. Узнала район. Челси. Место для состоятельных, но развязных. Фасады красивые, недавно покрашенные, с белоснежными балконами. В тротуары врезались криво поставленные машины, которые обходили люди. Их было меньше, чем на центральных улицах, и выглядели они иначе. Девушки со странными короткими прическами и яркими, будто раскрашенными красками, лицами. Неопрятные мужчины, то с шарфом в красную клетку, то с ссадинами на лице. Богема и преступность. Ади донес мою сумку до массивной деревянной двери, за которой было более громко, чем на улице. Мужчины в серых жилетках сбивали друг друга с ног в большом коридоре, будто тараканы, разбегающиеся на свету. У кого-то бумаги в руках, у кого-то — патроны. — Чего встала? — обернулся Ади. — Пошли. Я семенила за ним, боясь, что кто-то из гангстеров схватит меня за руку. Вокруг — дорогие обои и ковры, но рассматривать их совсем не хотелось. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы прошли большое количество дверей и остановились у последней. Ади повернул ключ и впустил меня внутрь. Просторно и темно, большая кровать. Ади хлопнул дверью с той стороны, бросив на пол мою сумку. В туалетном столике из темного дерева было полукруглое зеркало. В отражении — мое испуганное лицо с красными пятнами на щеках и заплаканными глазами. Я осела на мягкий стул. Здесь тихо, совсем не слышно сумасшедшего, почти животного гвалта первого этажа. У них тут нечто вроде бандитского логова? Внизу убивают, а наверху спят? От каждой догадки щипало глаза. Я не понимала — оказалась в обычной, хорошо обставленной комнате. У стены шкаф, который мои вещи и на треть не займут. На кровати чистое покрывало с чудными серебряными узорами. Только стены придавали мрачности. Темно-бордовые, давящие. Наверное, мне следовало разобрать вещи, но я не двигалась, будто ноги приросли к сверкающему деревянному полу. Время шло, а я все изучала отражение. Мне бы быть жестокой, грубой, с характером. Только вот, по глазам видно — чуть тронь и заплачу. Как здесь жить? Как себя вести? Уже скучаю по сестре. Вероятно, Кира теперь проснулась и впала в истерику из-за моего отсутствия. Дома редко получалось впасть в апатию. Постоянно нужно было отбиваться от нападок родственников, печатать, следить за сестрой. Теперь же времени казалось предостаточно. Наверное, я буду сидеть в этой темной комнате и выходить только когда понадоблюсь Рейнеру. Стоило подумать о злосчастном будущем муже, как он появился в дверях. Оцепенение прошло — я вскочила со стула. — Как тебе новый дом? — буднично спросил он, приближаясь ко мне. — Это не мой дом, — отведя взгляд, сказала я. — Твой. Коротко, без права на оспаривание. Есть ли у меня право хоть на что-то? Рейнер подходил ближе, я отступала к стене. Не зря столько лет презирала охоту — теперь на собственной шкуре ощутила, насколько больно быть зверушкой, на которую направлено дуло винтовки. Есть ли смысл скалиться в таком случае? Мне кажется, да. Нужно показать Рейнеру, что я — не купленная вещица, которая останется там, где ее бросит владелец. Пусть именно так я себя и ощущаю, но он не должен об этом знать. Спиной уже ощущала холод стены. Рейнер подошел так, что я услышала его дыхание. До тошноты размеренное, четкое, тихое. — Предлагаю обсудить условия нашего союза, — сжимая руками подол платья, сказала я. — Не поверишь, именно для этого я и зашел. Из-за высокого роста я смотрела на него, задрав голову. Даже стоять рядом с Рейнером было не по себе — животное напряжение, от которого горело лицо. Всегда так будет? Определенно. Всегда буду чувствовать себя, словно голову опустили в кипяток. Всегда придется жевать страх и проглатывать, чтобы он не заметил. — Какие условия? — прищурившись, спросила я. — Во-первых, ты больше не будешь говорить со мной в таком тоне. — В каком еще тоне? — нахмурилась я. — Будто мы на переговорах, и у тебя есть право диктовать их ход. Это не так. Мои волосы были убраны в хвост, но несколько прядей впереди оставалось. Рейнер заправил одну из них за ухо. Жест наглый, явно подкреплявший сказанное. Я не люблю, когда подходят слишком близко, не выношу, когда дотрагиваются до волос, ненавижу, когда указывают, как себя вести. Кажется, и будущего мужа уже ненавижу. — Во-вторых, твое недовольство, стенания, плач по родному дому никто не должен видеть. Я в том числе, — он заправил вторую прядь, задержав пальцы на моих волосах. — Сейчас я вижу, как ты хочешь выцарапать мне глаза. В гостиной твоего дяди ты позволила себе слезы. Без этого, Виктория. Моя жена обязана любить на людях и не доставлять проблем наедине. Общение с Малем напоминало усеянное минами поле. Будто от каждого слова может прогреметь взрыв, но я все равно пойду дальше и дальше, потому что от того, что стою на месте, целее не останусь. Он все равно раздавит, я же вижу. — Но я не фарфоровая фигурка, которой можно нарисовать эмоции. Как контролировать отвращение к человеку, который забрал мою свободу? — Ты называешь свободой хижину с протекающей крышей и невыносимыми родственниками? — Рейнер говорил легко, но его губы кривились, выдавая раздражение. — Лучше так, чем со сворой преступников, одному из которых легче выкупить девушку, чем дождаться, пока какая-нибудь согласится за него выйти. Впрочем, это пустой разговор. Вряд ли в вашей голове есть что-то, помимо мыслей о грабежах и убийствах честных людей. С лица Рейнера стерлась развязность. Теперь он дышал тяжелее, так, что широкие ноздри на выдохе становились еще шире. Челюсть сжата, на виске выступила выпуклая, почти синяя вена. Я прикусила щеку с внутренней стороны, понимая, что взболтнула лишнего, и уже хотела исправиться, извиниться, но не успела. Секунда, и его огромные холодные пальцы вцепились в мою шею. Я бегала глазами по взбешенному лицу, Рейнер надавил сильнее. В ушах заколотилось сердце, не понимающее, куда ему спрятаться. И без того тусклая комната за плечами гангстера показалась темным полотном. Я точно захлебнусь в этом мраке, и будет намного больнее, чем сейчас. Я пыталась попросить его остановиться, но из горла рвались только глухие хрипы. Руки сами вцепились в его запястье, царапали, старались убрать. Перед глазами поплыло, его смуглая кожа пошла разводами. Мне казалось, что это длится бесконечно. Пальцы, карабкающиеся по его коже, немели. Разве так умирают? Из-за в порыве сказанной фразы? Может, так будет лучше. Он не уберет фату с моего лица, не снимет свадебного платья, не прикоснется. Только Киру жаль. Последние шесть лет я жила только для нее. Получается, все зря. Я зашлась кашлем, когда он неожиданно отступил. Слезы горячо бежали по щекам, будто воск. Ноги дрожали, я упала на колени, бездумно разглядывая бордовый ковер. Воздух стал колючим, но я глотала его снова и снова, в какой-то дурной эйфории оттого, что выжила. Точнее, он позволил выжить. Рейнер не двигался, оставался рядом. Его туфли черные и из кожи, без единого залома. С великой радостью бы плюнула на них, но даже взгляд поднять испугалась. — Так более доходчиво? — его голос раскатом прокатился по комнате. Я закивала, прижимая ладонь к шее. — Посмотри на меня, — сказал Рейнер, и я подняла голову. — У меня нет цели причинять тебе боль, но я буду это делать, если ты не понимаешь слов. Слушайся и живи нормально. Или устраивай протесты и получай по заслугам. Более чем просто, не правда ли? От надменного поучительного тона хотелось бить кулаками по полу и кричать, но горло не переставало болеть от его хватки. — Правда, — охрипше ответила я. — Замечательно, — Рейнер развернулся и уже у двери добавил. — Свадьба через неделю, а пока можешь спать здесь, осваиваться. Ушел. Пошевелиться не выходило — я застыла на коленях с упертыми в пол ладонями. Кожу колол жесткий ковер, как единственное подтверждение, что все это происходит со мной. Свадьба через неделю. Боже, я здесь пару часов, а Рейнер едва меня не убил. С кольцом на пальце он, вероятнее всего, станет еще страшнее. Это же так логично: жена — все равно что имущество. Ею владеют во всех смыслах; указывают, что делать; срывают злость, точно как на посуде, бьющейся во время ссоры. Нет, я таким не шокирована. Все это — реальность моих тети и дяди, их знакомых, знакомых тех знакомых. Так живут большинство, и я знала, что брак в конце концов не обойдет стороной и меня. Я не верила, но где-то очень глубоко желала иного. Уютного дома, цветов в саду и мужчину, который увидит во мне человека. Неважно, какого роста, с какими глазами, богатого или бедного. Просто человека для человека, как пишут в романах. Который не обижает, слушает, не топчет цветы ботинками. Это невозможно, знала, но мозг так по-дурацки устроен — всегда рисует маловероятные, почти сказочные картины. Сказка была у матери с отцом. Они любили и подходили друг другу формально, по статусу — до ужасного редкого партия. Папа слушал, как мама играет на фортепиано, хоть и ничего не смыслил в музыке. Мама приезжала с ним на конюшни, а на деле до жути боялась лошадей. Их любовь была соткана из компромиссов, уступок, маленьких, но ежедневных жертв. Священник на отпевании мамы что-то говорил о птицах. Вроде бы, «леди Хартфорд расправила крылья и воспарила к небесам». Звучало глупо и нудно, я подумала совсем о другом: многие птицы живут парами, так привязываются друг к другу, что один, теряя другого, погибает. Тогда я посмотрела на отца, и на его лице совсем не осталось красок. Я будто уже тогда, сидя на скрипучей лавке в церкви, поняла, что он тоже улетит вслед за матерью. Без них было и есть невыносимо, но они жили не зря — это всегда успокаивает. Жили не только ради детей, как многие, а ради любви. Уверена, такое случается очень редко. Скорее, ошибка в общей системе несчастных, но внешне безупречных семей. Так вот, мне бы хотелось стать ошибкой, а теперь я сижу на полу идеально убранной и жестоко красивой спальни. Похоже, мечты всегда разбиваются на мелкие режущие осколки, даже если запрещаешь себе мечтать. Когда за окном стемнело, ко мне зашла девушка, вид которой заставлял ежиться. Прямые темные волосы, тонко нарисованные брови, от которых казалось, что она зла, и хищные глаза. На коже даже с большого расстояния был заметен толстый слой белой пудры, а на губах кричал красный цвет. Тетя тоже красится похожим оттенком — единственное, что она приемлет в современном макияже, хоть и дядя часто повторяет: «красные губы, как у бордельной девки». Черное платье с белым воротником обтягивало пышные формы и открывало колени. Элиза бы, увидев ее, надменно отвернулась и шепнула мне: «Вырядишься так — всю спину розгами исполосую». Впрочем, мне не было дела до моды, пришедшей в Лондон после войны. Брюки, открытые плечи, короткие юбки — это может выглядеть красиво, но привлекает внимание, а я всегда тяготела к незаметности. Так спокойнее. Безопаснее. — Чего расселась? — ее голос был пропитан отвращением. — Даже стульями нашими брезгуешь? — Нет, нет, — оправдалась я, поспешно поднимаясь. — Просто… — Ах, Маль уже воспитывает, — перебила она, подлетев ближе и задрав мой подбородок, чтобы рассмотреть шею. — До свадьбы заживет. Это звучало жестоко, как и ее короткий смешок. Мне снова вспомнилась Элиза — той нравились чужие страдания, и это сходство ужасно злило. — Кто ты? — отбросив ее руку, грубо спросила я. — Ости, — цокнула она. — Кланяться не буду, извольте. — Переживу. Я спрашивала о том, кто ты в этом доме? — Девочка, если ты думаешь, что здесь стоит опасаться только Рейнера, это не так, — почти рявкнула Ости, определенно теряя терпение. — Я тебя раздавлю, и так быстро, что пискнуть не успеешь. Поэтому засовывай свою спесь куда подальше и разговаривай нормально. Мне говорит о нормальном девушка, судя по всему, живущая в доме гангстеров. Это смешно. Вероятно, Ости — жена или любовница одного из них, и не ей учить меня правильному поведению. Но что если не блефует? Вдруг имеет власть в этом месте, и такую, которая может мне навредить? Я через силу притихла и села на край кровати, выжидающе наблюдая за Ости. Нужно изучить ее, не торопиться, быть умнее, чем пару часов назад с Рейнером, когда едва не перестала дышать. — Умница. Теперь к делу, — фальшиво улыбнулась она и обернулась к двери. — Мэрри, можешь войти. В комнате появилась женщина, почти бабушка, низкого роста с седыми короткими волосами и в платье, будто подобранном им в цвет. Это первый человек за день, который улыбнулся по-доброму. Уголки моих губ уже тянулись вверх, но опустились, когда я заметила на ее сморщенной шее несколько измерительных лент. — Раздевайся, — скучающе добавила Ости. — И поживее. Мэрри придется сшить свадебное платье за пару дней. Я не двигалась, по рукам и ногам иголками пробежала судорога. Не хотелось, чтобы незнакомые видели мое тело. Сходящие синяки, прозрачные полосы от розг и ожог на бедре. Я состояла из слабостей, и слишком заметных, которыми впоследствии могла воспользоваться Ости. — Выйди, пожалуйста, — тихо попросила я. — Еще чего, — фыркнула Ости. — Мне нужно посмотреть, что купил Рейнер за столько денег. Глаза начало жечь от вновь выступающих слез. Я взглянула на нее коротко, безнадежно, понимая, что привычно не справляюсь с обстоятельствами. Они всегда такие огромные и сильные. Сколько раз за последние годы я терпела, наступала себе на горло, сжимала зубы, чтобы не вскрикнуть? Много, теперь, очевидно, будет еще больше. Пуговицы на вороте платья снова и снова ускользали от пальцев, но в итоге поддались. Я сняла его, оставшись в свободной светлой сорочке на тонких бретелях. — О боже, — не особо сдерживая смех, проронила Ости и присела на столешницу трюмо рядом со мной. — С твоим гардеробом придется работать круглосуточно. — Меня устраивает, — почти прошипела я. — А это не имеет значения, — она закинула одну ногу на другую. — Жена гангстера не может ходить в платьях из прошлого века и в таком же белье. Считай, Виктория, просто считай. Вдохи, секунды — неважно, только считай, или окружающий ужас до отказа забьет легкие. Я почти успокоила себя и посмотрела на Мэрри, скромно застывшую с лентой в руках. Подняла сорочку и медленно потянула ее вверх. Осталась обнаженной, холодный, какой-то мертвый воздух коснулся каждого участка кожи и заставил дрожать. Швея чуть слышно ахнула, смотря на синяк под грудью. В прошлую субботу дядя толкнул меня в очередном порыве гнева, и я ударилась о комод. Вероятно, может показаться, что я привыкла к такому. Что смирилась с обращением, как с самым нерадивым скотом, но это не так. Каждый раз унизительно, страшно и обидно, потому что знаю — может быть по-другому. Я родилась не для того, чтобы на мне срывали злость, и постоянно пыталась это показать, сохранить хоть каплю достоинства. И в доме Маля Рейнера должна продолжить. Только вот от дяди я понимала, чего ожидать, а здесь неизвестность, которую предстоит изучить эмпирически, на собственной коже и костях. Мэрри принялась делать замеры. Сухие пальцы изредка касались кожи, и я сжимала губы, чтобы не взвыть. Стояла в абсолютном холоде, совершенно беспомощная. Представляла, как совсем скоро эти же пальцы затянут корсет свадебного платья, а развяжут его другие — большие, от которых пахнет табаком. Но я же выдержу, перетерплю, привыкну. Или нет? Швея затянула ленту на бедрах, делая запись в маленьком блокноте. Тугая кожаная ткань резанула по ожогу, и мысли бросились из пугающего настоящего к отвратительному прошлому. Дядя не был самым огромным кошмаром, он только познакомил с ним, когда мне исполнилось семнадцать. Я вспоминала, каково это — понимать, что совсем скоро твоим телом воспользуются, и тряслась. Нет же, я совсем в другом месте, в комнате только женщины… но какой смысл объяснять что-то себе, когда разум уже поддался панике? Зубы стучали друг от друга, спальня сужалась на глазах и темнела, воздуха становилось меньше. — Мэрри, — отстраненно заговорила Ости. — Ускоряйся, я больше не могу смотреть на это убожество. Несмотря на сказанное, в ее голосе не было ничего отталкивающего. Я взглянула на Ости — она как-то по-странному опустила плечи, будто не хотела здесь находиться. Неужели, так в доме гангстеров выглядит сочувствие? Скрыто за колкостями и опущенными ресницами? Мэрри отошла, и я смогла прикрыться. Воздух мялся в горле, оседал, успокаивал. Швея тихо вышла, но Ости не спешила следовать за ней. Отвернувшись к зеркалу, она стала поправлять помаду и сказала: — Не думай, что я, Маль или кто-то еще будет жалеть тебя. Нам все равно, что с тобой делали раньше, и почему на твоем теле столько… всего. — И не собиралась, — быстро одевшись, ответила я. Ости отвлекала себя макияжем. Почему, если говорила правду, не могла совладать с контуром на губах, выходившим кривым? Волновалась? Странно. — Отлично, — нервно отбросив помаду, Ости выпрямилась и направилась к двери. — Только не рассказывай Малю, — сглотнув, попросила я. — Увидит же, — едва слышно цокнула она. — Пожалуйста? Ости кивнула и ушла. Я выдохнула, прошлась по комнате. Еще раз, и еще, будто через какое-то время стены от моих передвижений могли исчезнуть. В спальне не было часов. Это радовало, ведь так не получалось прикинуть, что делала сейчас моя сестра. Хотя, вряд ли точный час влиял на что-то. Она точно тосковала, как и я. Жизнь перекроило слишком резко, не получалось уловить, как теперь действовать и думать. Нужно было успокоиться, остановиться, но ноги продолжали, как механические, полосовать пол. Когда сил совсем не осталось, я рухнула на постель, уткнувшись лицом в подушку. Сжимала ее, мягкую, большую, и кричала. Без звука и без цели. Просто выбрасывала наружу то, что накопилось за бесконечный день. Но ведь это только начало. Всего семь дней, и я буду спать с Рейнером в одной кровати. Даже ночью не побуду собой, придется постоянно угождать ему и молчать. Теперь понимаю, отчего многие женщины сходят с ума. Действительно, многие. О них не пишут в газетах и не трубят с трибун парламента, но обсуждают за завтраками и пустыми беседами. «Знаете, леди Дуглас выходит по ночам на улицу и зовет кого-то»; «Маргарет заперли в лечебнице, там ей, дурной, и место»; «Графиня де Лоррес метнула в графа нож и попала в сердце» — таких историй я наслушалась предостаточно. Никто никогда не вставал на защиту жен — они же безумны, вот и все объяснение. Неважно, что происходило за красивыми дорогими заборами, ведь люди судят итог, а не обстоятельства, которые к нему привели. За окном по небу текла луна. Она медленно двигалась сквозь темноту тумана, подсказывая, что время шло, а не застыло в одной маленькой и до жути банальной трагедии. Брак без любви и деньги за смирение — так просто, понятно, больно. Дверь хлопнула, я закрыла глаза, делая вид, что сплю. Он шел быстро и громко, заставляя мои веки подрагивать. Навис сверху, и в нос ударил резкий запах. Алкоголь, табачная вонь и холод. Глаза распахнулись и встретились с его темными, чуть прищуренными и довольными. — Как не стыдно притворяться спящей, когда в покои вваливается жених, леди Хартфорд? — издевательски спросил он и улыбнулся. — Вы разбудили, — на выдохе ответила я. На его лицо с одной стороны падал свет луны. Такой же холодный и острый, как сам Рейнер. По моей коже рассыпалось его сбитое дыхание, а черные пряди волос едва не касались моего лба. Он слишком близко. — Давно графини засыпают в дневных платьях? — Маль поднял бровь. — С тех пор, как в их покои могут ввалиться женихи, — невольно передразнила я и сжалась, боясь его реакции. Его смех был тяжелым и хриплым. Я не знала, как реагировать. Этот человек собирался жениться на мне, чуть не убил несколько часов назад, а еще занимался целой кучей противозаконных вещей. Теперь он смеялся совсем рядом и слишком искренне. — Неплохо, — прокашлялся он и поднялся. — Умойся, и я представлю тебя остальным. Только сейчас заметила, что в спальне находилась еще одна дверь. Я подошла и осторожно открыла, чувствуя, как Маль наблюдает. Он последовал за мной, включил свет. В доме тети и дяди я слишком привыкла к свечам — они гораздо дешевле электричества, — и поэтому не смогла сдержать удивления. — Ого, — увлеченно осматривая красивый бордовый кафель, сказала я. — Ее высочество довольны? — хмыкнул Рейнер и провернул вентиль крана. Вода побежала по раковине из темного камня. У нас ее приносили слуги из колодца, чтобы та стояла в больших тазах. Конечно, ледяная, конечно, ее приходилось подолгу греть на кухне. Я постаралась скрыть радость оттого, что здесь все намного проще, но не смогла — умывшись, машинально улыбнулась и сразу же нахмурилась. Здесь нельзя улыбаться. Никогда. — Как мне себя вести? — вытерев лицо мягким полотенцем, спросила я. Малю вопрос явно понравился — он показал это взглядом, изрядно пьяным, но одобряющим. Взял под руку и вывел из комнаты. — Сдержанно. Никого не бойся, смотри открыто. Ты здесь почти хозяйка, — объяснял Рейнер, пока кожа на локте горела под его пальцами. — Почти, — повторила я самое важное из его речи. — Но тебя не тронут, если я не прикажу. Поэтому, будь добра, сделай так, чтобы подобного приказа не прозвучало. Расплывчатые формулировки значили одно — все зависит от настроения Маля. Хорошее, и он смеется при мне; не очень, и хочет задушить. Чертова пороховая бочка, на которой стою я с коробом спичек. Мы спустились на первый этаж, в тот самый огромный холл, напугавший меня днем. Теперь вокруг не было толпы громких мужчин, отчего стало спокойнее. Прошли дальше и оказались в месте, отдаленно напоминавшем зал ресторана. Несколько длинных столов и массивных диванов, высокий потолок, барная стойка. Свет от большой люстры с золотыми вензелями падал вниз и играл с клубами сигаретного дыма. Красный ковер окончательно сделал бы помещение роскошным, если бы не собравшаяся публика. Гангстеров было немного, я насчитала пятерых и Ости. Они обступили барную стойку, шумели стаканами и голосами, а Ади вовсе сидел на ней. — Ну что, черти, — громко заговорил Маль, выйдя вперед, и все замолкли, — вы неплохо постарались этой ночью. — Еще бы, — вклинился порядочно пьяный Ади. — Самая крупная партия опиума за год уже гуляет по Китайскому кварталу! И ни один вшивый офицеришка не в курсе! — Тебе бы проспаться и больше никогда меня, блять, не перебивать, — рявкнул Рейнер так, что рыжий испуганно спрыгнул со стойки. — Но ты прав. Отработали на сто процентов! Мы уже сидим на горе этих сраных денег, но она станет вдвое больше, если продолжим в том же духе. Если каждый из вас будет вовремя включать свою дурную голову, мы разорим гребаную Англию до последнего фунта! Маль был в своей стихии. Жестикулировал, высоко держал голову и почти ревел от гордости. Все присутствовавшие подхватили азарт, которым был пропитан его голос, и уже разливали виски по стаканам, но он продолжил, заставив их замереть: — Только вот, это не единственная победа, за которую стоит выпить. — он обернулся ко мне и резко притянул за руку. — Виктория. Моя будущая жена. Прошу любить и жаловать. Гангстеры начали развязно хлопать в ладоши и выкрикивать что-то бессвязное настолько громко, что я испуганно прижалась к руке Рейнера. — Тише, мне не нужна глухая невеста, — перебил их Маль и схватил со стойки бутылку. — Тост будет за нее и за победу. Кто не в курсе, это одно и тоже. Он налил в один из стаканов немного виски и протянул мне, шепнув на ухо: — Залпом, милая. И постарайся не выплюнуть. Стаканы принялись биться друг от друга под вопли гангстеров. Я бы отказалась от алкоголя в любой другой ситуации, но сейчас он казался единственным средством, способным успокоить бешено стучащий пульс. Я выпила вместе со всеми. Горло мгновенно обожгло, стало трудно дышать. Я сама не поняла, как уткнулась в грудь Рейнера. Жесткая ткань пиджака царапала щеку, но отрываться от него было больнее. — Молодец, — снова разливая виски, тихо сказал мне Маль и подвинул в сторону, оставляя ладонь на плече. — Теперь запоминай. Давид. Мне наигранно поклонился стоящий за стойкой кудрявый парень. — Юрист и та еще заноза. Разведет родную мать, если она не предложит больше, — объяснял Рейнер под всеобщий смех. — Дальше Смерть. Пожилой мужчина со шрамами, который запомнился мне еще в салоне мадам Лилит, слабо кивнул. — Обожает поджигать, резать, отрубать пальцы. В общем, пожарить мясо его просить не стоит, — Маль отбросил пустую бутылку на пол и потянулся за новой, указав ею на молчаливого парня с белыми волосами. — Каин. Отменно стреляет, так и не скажешь, что когда-то пел в церковном хоре. При упоминании церкви в таком месте я поморщилась. Никогда не любила воскресные службы, вряд ли и верила хоть во что-то по-настоящему, но и из уст убийцы о святом слышать не хотела. Рейнер этого не заметил и продолжил, указав на черного мужчину с необычно серыми волосами, завязанными в хвост: — Война. Прозвище говорит само за себя. Ему лишь бы забить кого-нибудь до смерти. Странно. Обычно людей с таким цветом кожи берут только в прислуги, и то, в лучшем случае. Я не считала это правильным, однако и увидеть подобного человека среди гангстеров не ожидала. — С Ади и Ости ты уже знакома, так что, обойдутся без представления. Они выпили снова, на этот раз Рейнер не протягивал мне бокал. Только подозвал Ости, с которой я оказалась на одном из диванов, пока гангстеры продолжали отмечать невесть что. — Мне можно вернуться в спальню? — устало спросила я. — Пока Маль не скажет, нельзя, — вращая в пальцах бокал с вином и не скрывая зевоты, ответила она. — Я бы сама свалила с радостью, но сижу с тобой, как видишь. — Он даже не заметит, если мы уйдем, — поглядывая на увлеченного беседой Рейнера, отметила я. — Заметит. Он все замечает и потом припоминает. Не советую проверять. — Тебе тоже от него достается? — тише продолжила я, не в силах контролировать свое пьяное любопытство. — Маль никогда меня не бил, если ты об этом, — с отвращением сказала она. — Но порой так задевает словами, что лучше бы приложился разок. Ости сидела в атласном коротком платье, больше похожем на ночное. С большим вырезом на груди. Я несколько раз перевела взгляд с нее на Рейнера, и этот жест не остался без внимания. — Я не его подстилка, — Ости закатила глаза. — Я даже… даже не подумала об этом… — Да правда, что ли? — она коротко посмеялась. — Все об этом думают. Никому же в голову не придет, что я контролирую каждую копейку в доме. — Так, ты кто-то вроде бухгалтера? — с долей недоверия уточнила я. — Хм, мне нравится такая формулировка. Будто бы даже законопослушно. Ости хитро улыбнулась и сделала глоток вина. Я даже немного позавидовала ей, ведь выходило, женщина здесь может быть не только развлечением для гангстера, но и полноправной единицей. Жаль только, что мне отведена ровно противоположная роль. — Я так и не поняла, по какому поводу гулянье? Что за опиум? Я слышала, что эту дрянь курят для достижения какого-то неслыханного эффекта. Опиум казался мне грязной, низкой вещью, а теперь я выхожу замуж за того, кто его, очевидно, продает, а, возможно, и принимает. — Мы пьем и по куда более мелким поводам. Привыкай, дорогуша, — снисходительно объяснила Ости. — Поставки из Ирана налажены давно, но недавно возникли проблемы с полицией. Я не буду выдавать подробностей. Если очень надо, то спрашивай Маля. Не знаю, нужны ли были мне эти подробности. Я и так понимала, что вся окружающая роскошь, новые автомобили и дорогой алкоголь заработаны нечестно, гадко, противозаконно. Вокруг обманщики, воры и убийцы, а главный из них выбрал меня, и с этим придется мириться, как и со всем остальным. Прошло около получаса, прежде чем к нам подошел Рейнер. Он отправил Ости спать, а меня довел до комнаты. — Ты быстро учишься, — оперевшись на дверной косяк, сказал Маль. «Слишком доходчиво объяснил», — порывалась съязвить я, но шея еще побаливала от его пальцев. Если Рейнер думает, что один резкий выпад меня изменит — нет. Напугает — да. Заставит пару раз промолчать — да. Но не переделает. Мне необходимо настаивать на своем хотя бы изредка, хотя бы в мелочах. Иначе от меня совсем ничего не останется — это самое главное из того, что я поняла за шесть лет в доме самодура. Но для начала стоит узнать нового самодура получше. Пока молчала, безразличные глаза смотрели в мои. В них не было ничего, кроме пьяного блеска, будто Маль уставился в пустоту. Или мне так казалось. Что может быть в голове у человека, который днем купил другого? Самодовольство и гордость или разочарование и презрение? Хотя, в чем разница, если мне противно любое его чувство? — Спасибо, — через силу разжала зубы и ответила я. Теперь настала его очередь подбирать слова. Было видно, что Маль удивился, услышав, пусть и не особо искреннюю, но благодарность. — Дай руку, — сказал Рейнер, и я осторожно протянула ладонь. Он вложил в нее что-то небольшое и холодное, зажимая это моими пальцами. — В Китайском квартале полно торгашей, — продолжил Маль. — Обычно они чуть ли под ноги не падают, чтобы продать свое барахло, но при виде нас отсиживаются. А сегодня один старик, похоже, слепой, прицепился ко мне с этой безделушкой. Он плохо говорил на английском. Я понял только «глаз кошки» и «исполняет желания». Загадай что-нибудь, и пусть это будет не моя смерть. В конце Рейнер усмехнулся и убрал свою руку с моей. Я медленно подошла к торшеру и потянула за цепочку. Тусклый теплый свет помог рассмотреть круглый синий камень с нарисованным в центре зрачком. Блики от него бегали по стене и моим пальцам, будто внутри крохотной вещицы правда было что-то волшебное. — Здорово, — проронила я, на миг забыв, что в комнате остался Маль. — Спокойной ночи, Виктория. — Спокойной, — обернулась, но дверь уже закрывалась с другой стороны. Я переоделась и легла в постель, не выпуская из рук камень. Он стал почти горячим. Вот бы с людьми так было — подержал немного, погрел, и те заразились теплом. Тогда бы я легко ужилась и с дядей, и с тетей, и, возможно, с Рейнером. Но с людьми по-другому. Уверена, как ни старайся, Маль не станет относиться ко мне по-человечески. Этой ночью за него говорил алкоголь. Наверное, потому и синий камень оказался в моей ладони. Или Рейнер просто берет то кнут, то пряник, чтобы я вела себя, как ему нужно. Хлопковая наволочка под головой пахла свежестью, а я вспоминала его историю про Китайский квартал. Возможно, Маль даже подумал обо мне, выслушав китайца. Нет же, бред. Наверняка, он выдумал и старика, и название камня. Хотел показать, что может быть добрым, когда я прикусываю язык и слушаюсь его. Я долго внушала себе, что жест Рейнера — хитрость и ничего более, но, засыпая, шепнула в сжатый кулак одно единственное желание: — Пусть Кира будет счастлива.

***

Прошло несколько дней. Виктория выходила на завтраки, где стол ломился от еды и кулаков гангстеров, очень эмоционально обсуждавших новые сделки. Остальное время она проводила в спальне, писала письма сестре, надеясь отправить их, или читала взятые с собой книги. Пару раз в комнате появлялся Маль, разговоры выходили довольно обыденные, будто оба решили игнорировать факт скорой свадьбы. На деле, у Виктории просто не было мотивации для новых конфликтов. За два дня на нее никто не крикнул, не ударил, не посмотрел косо, и уже это стало причиной дать шанс новому дому. Возможно, у нее получится жить в относительном мире с его обитателями. — Ты удивишься, но здесь есть библиотека. Необязательно держаться за свои две с половиной книжки, — надменно осматривая старые обложки на трюмо, сказала Ости. — Библиотека? — прищурилась и спросила Виктория. — Представь себе, мы умеем читать. Она жестом указала на дверь и пошла вперед. Комната, куда Ости привела Викторию, представляла собой большую темную гостиную, где в камине тлели поленья, а по стенам тянулись длинные полки. Книги на них, в большинстве своем, лежали беспорядочно. Наваленные друг на друга, они покрылись слоем пыли. Ости любила здесь бывать и смотреть на огонь — чтение ее никогда не увлекало, как и остальных гангстеров. Но говорить об этом Виктории она не хотела, как и о том, что библиотека просто осталась от прошлого хозяина. В каждом взгляде рыжей девушки Ости улавливала пренебрежение. Ей казалось, что Виктория, как большинство аристократов, — глупая, высокомерная и ничего не понимающая в этой жизни. В детстве она часто сидела в одном из рыночных закутков и начищала туфли таким, как Виктория. От леди всегда пахло вкусными духами, но Ости отравлял этот запах. От него тошнило, как и от надменных глаз аристократок, смотревших на нее сверху вниз. Ости могли шлепнуть перчаткой по щеке и не заплатить, заметив оставшийся на обуви развод. Вероятно, из-за этого она до сих пор по двадцать раз на дню протирает собственные туфли — чтобы не вспоминать чужие, которые так часто мелькали перед детскими заплаканными глазами. Дамы шли от нее дальше, к соседним прилавкам, и никогда не брали в руки продукты, приправы или ткани — за них все делали снующие рядом служанки. Поэтому Ости невольно приоткрыла рот, увидев, как Виктория подошла к одной из полок, взяла книгу и протерла ту рукавом платья. Не морщилась, не чихала, не делала замечаний о поглотившем библиотеку бардаке. — Я могу бывать здесь чаще? — с надеждой спросила Виктория. — Да пожалуйста. Тебя никто в спальне не запирал. Виктория просидела здесь до вечера. Нашла тряпку, выстроила книги рядами, закинула новые поленья в камин. В глубоком кресле, обитом темно-зеленым велюром, было мягко и тепло. Оно стояло в центре, и, сидя в нем, Виктория вспоминала библиотеку в доме родителей. Там стояли другие шкафы и мебель из светлого дерева, а в вазе на столике всегда блестели свежие яблоки, но ощущалось так же тихо и просторно, как здесь. Виктория едва не задремала, но все же вернулась в спальню, чтобы утром поспешить обратно. Она вымыла пол и ковер, нашла поднос, на котором неплохо бы смотрелись свежие фрукты, и накрыла кресла клетчатыми пледами, лежавшими в плетеной корзине. Стало уютно, а не по-холодному дорого, как в остальной части особняка. Из той же корзины Виктория вытащила старую вышивку. Канва была натянута на деревянную круглую раму, в центре располагались мелкие цветочки, напоминавшие васильки. Мать Виктории никогда не вышивала, но кухарка, жившая у них во флигеле, любила это занятие. Полная низкая женщина с теплой улыбкой всегда давала маленькой Виктории лишний пряник после обеда, а ближе к вечеру садилась в саду и переносила цветы с клумбы на канву. У нее получалось настолько реалистично, что девочка постоянно выпрашивала новые картины и оставляла их в своей комнате. Кухарка умерла от тифа, когда Виктории исполнилось семь, но ее вышивки так и остались висеть в детской. Забравшись в кресло, Виктория сделала первый стежок, затем второй, третий. Выходило неуклюже, но ей нравилось, как голубые линии проступают на белой канве. Она прикрыла глаза и на мгновение почувствовала васильковый аромат. Будто пробегала маленькими босыми ногами по зеленому полю. Светило солнце, шелестела трава, а где-то вдалеке переговаривались присматривающие за ней родители. Ей показалось, что здесь, в полумраке и под треск дерева в камине, можно расслабиться. Можно вспомнить, что она — человек, которого когда-то очень сильно любили. Но реальность затащила обратно, когда дверь позади распахнулась. — Стало… лучше, — медленно произнес Маль, оглядывая комнату. — Я немного прибралась. Не против? — Сама? — с долей недоверия переспросил он. — Да. — Удивляешь, — признался Рейнер и приземлился в соседнее кресло. — И камин разожгла? — А что в этом такого? — смутилась она и продолжила вышивать. — Я считал, что девушки, вроде тебя, умеют только платья выбирать. Он услышал тихий смешок Виктории, расслабил плечи. Рейнер был уверен, что еще долго будет наблюдать за ее капризами, но уже который день она вела себя нормально. — Кстати, сегодня… Маль не смог договорить, заметив иголку в тонких пальцах. Они двигались медленно, совсем не так, как забилось его сердце. Оно стучало повсюду, как безостановочная автоматная дробь, не давая сосредоточиться ни на чем, кроме методичных ударов иглы по ткани. Мутнели глаза, комната, разум.

***

Двадцать пять лет назад

Испания, Мадрид

Стояла нестерпимая жара, но окна в гостиной были заперты, ведь в ней находилась миссис Рейнер, не выносящая и малейшего сквозняка. Ее белоснежные волосы были убраны в строгий пучок. Она сидела на краю дивана с настолько ровной спиной, будто позвоночник держали спицы. Из коридора послышался торопливый топот. Пятилетний мальчик, уверенный в том, что все в доме еще спят, вбежал в гостиную и сразу же попятился назад. Ладони и рукава белой рубашки были запачканы травой — он упал, возвращаясь с реки, где по утрам так красиво плескалась рыба. Маль почти скрылся за дверью, и раздался голос миссис Рейнер: — Ты опять ушел из дома без разрешения. Если бы он спросил разрешения, она бы рассердилась за наглость или неверный тон, нашла бы ему занятие, ведь гуляют без дела только беспризорники. — Извините, мама, — почти шепотом ответил Маль. Миссис Рейнер поморщилась — она морщилась всякий раз, когда сын называл ее так. — Ты же понимаешь, слова не искупают вину. Не вставая, мать подняла руку и поманила его к себе. Пальцы казались слишком острыми и длинными. Было тихо. Только мерный стук часов, быстрое дыхание и шаги. — Что еще ты натворил за сегодня? — чуть наклонив голову, спросила она. — Молился, когда проснулся? — Да, — ответил он и активно закивал. Миссис Рейнер глубоко вдохнула, словно могла уловить в душном воздухе запах страха. — Врешь! — вскрикнула она и выпучила глаза. Резко поднявшись, миссис Рейнер схватила его за щеки. Она была худа, кожа на руках постоянно трескалась от сухости. В такие моменты мать казалась ему страшным старым деревом, ожившим по неведомой причине и тянущим к нему свои длинные скрюченные ветви. — Нет! П-правда молился, — испуганно лепетал мальчик. — Я все вижу. Я все вижу в твоих бесстыжих чернющих глазах, — прошипела миссис Рейнер и ударила его по щеке, по которой тут же покатилась слеза. — Опять эта девичья слабость, Маль. Я так больше не могу. — Простите! Простите! — разгоряченно повторял он. Маль знал, что наказание последует в любом случае, но зачем-то продолжал доказывать свою правоту. Вдруг в этот раз матушка поверит? Вдруг не запрет на чердаке? Вдруг не достанет розги? — Только Господь решает, кого прощать, а кого нет. Господь, которым ты постоянно пренебрегаешь. Она опустилась на диван, будто устала, но голубые глаза так и горели. — Ничего, я знаю, как тебе помочь, сынок, — с обманчивой лаской в голосе продолжила она, вытягивая иголку из канвы. — Сегодня ты не забудешь о Боге. Она обхватила его запястье и запустила иглу в подушечку большого пальца. Кожа побелела в этом месте, и миссис Рейнер дернула рукой так, чтобы нить прошла дальше. Она перешла к указательному пальцу, не обращая внимания на то, как сын жмурится и шипит от боли. Миссис Рейнер, завороженная своей идеей, сшивала его пальцы вместе. Закончив с одной рукой, она перешла ко второй. Ладони мальчика соединились в молитвенном жесте. Белые нити, оплетающие их, пропитывались кровью, которая падала на ковер. — Вечно ты все пачкаешь, — причитала она и продолжала. В глазах мальчика мерцали вспышки света, размываемые слезами. Он чувствовал каждый ее стежок, терпел, чтобы не закричать, ведь матушка ненавидит шум. Часы перестали стучать, теперь Маль слышал только скрип нити, пронзающей кожу. Время исчезало, улыбка на тонких губах матери плыла, между пальцев смешивались грязь и кровь. — Походи так до вечера, — похлопав его по щеке, сказала мать и затянула узел. Маль надеялся, что острая боль вскоре пройдет, но она не исчезла ни через час, ни через второй. Пальцы посинели, но их все равно жгли нити, натягивающиеся при малейшем движении. С тех пор это наказание стало самым любимым в арсенале миссис Рейнер. Она повторяла его раз в неделю, пока на подушечках детских пальцев не начало проступать мясо…

***

Настоящее время

Маль проморгался, сжал кулаки. Детские раны слишком давние, они не оставили следов, но Рейнеру все равно казалось, что на пол падают капли крови. Они расплывались по ковру и мелкими точками оставались на туфлях, сколько бы Маль ни закрывал глаза. У него было несколько пулевых ранений; во время войны он видел, как кровь льется литрами, но ни одно воспоминание не сворачивало легкие так, как воспоминание о матери. С этим невозможно смириться, принять или забыть — только знать, что тогда был настоящим слабаком. Жалким и маленьким, не способным защитить себя. Рейнер хотел уйти прочь, но вместо этого вскочил и уставился на Викторию. Не мог разглядеть лица — смотрел на тонкие пальцы, обхватившие иглу. Он выхватил деревянную раму и бросил в камин. Потом вцепился в ее волосы и потащил к огню. При резком свете они теряли рыжину, становились похожи на те, белоснежные и вечно завязанные в пучок. Виктория кричала, чувствуя жар на лице, но Маль продолжал держать ее, упавшую на колени и дрожащую. Он мечтал увидеть, как слезает кожа, медленно, слоями, как выступает розовый, затем — красный. Маль напрочь забыл, кто перед ним, ведь в голове по-прежнему зудел материнский голос. — Простите! Простите! — не зная за что, начала извиняться Виктория, когда всполохи огня коснулись кончиков волос. И тогда Рейнер услышал. Не ее — пятилетнего мальчика, который молил изо всех сил. Молил каждый раз, и всегда безуспешно. Пальцы разжались. — Я… — начал Маль, в глазах которого стояла искренняя растерянность. — Я не хотел… Это… Он замолчал, следя за тем, как Виктория ошарашенно поднимается и неровной походкой идет к двери. Сначала думал нагнать ее, объяснить, но что объяснять? Рухнув в кресло, Рейнер смотрел на огонь. Когда-то ему нравилась вода. Живая и резвая, похожая на россыпь кристаллов. Такая была в Испании. Но пламя сильнее. Оно бросается и побеждает. Особенно страшные старые деревья. — Почему твоя девка похожа на мертвеца? — возмущенно спросила вошедшая Ости. Рейнер обернулся, и она прикусила губу. Ости редко встречала такой его взгляд — совершенно остекленевший и отрешенный. Помнила, что Маль впадал в подобное состояние в детстве, когда они выбирались из подворотен и натыкались на счастливые семьи, со счастливыми детьми и счастливыми родителями. — Успокой ее как-нибудь, — он встряхнул волосами и нервно достал пачку сигарет. — Не хочешь рассказать, что стряслось? — осторожно приблизившись, спросила она. — Нет, — закурил и ответил Рейнер. Он затягивался долго, так, чтобы драло горло. — Зря, — с разочарованием заключила Ости и слабо похлопала его по плечу. — Ладно. Свожу ее по магазинам. Мне помогает. — Своди, — кивнул Рейнер, окончательно отдаляясь от произошедшего. — Мы с ребятами уедем, вероятно, до утра. Смотри за ней. — Когда начнешь доплачивать за работу гувернанткой? — наигранно усмехнулась она, пытаясь разрядить обстановку. Он вытянул пачку купюр из кармана пиджака, и Ости поспешила добавить: — Да я же пошутила. — Купи ей побольше всякой дребедени, — отмахнулся Маль. На протяжении всего дня Рейнер вел себя нервно и резко, так, что Воронам оставалось лишь молчаливо переглядываться между собой в надежде, что никто не ляпнет лишнего. Они объезжали местных дельцов, узнавая, к кому из них успела наведаться полиция. Маль пытался слушать и складывать обрывки информации, но ту постоянно прерывало звонкое и жалобное «Простите» Виктории.

***

Добравшись из библиотеки до спальни, Виктория забилась в угол и прижала колени к груди. Ее мир рушился не раз и не два. Жизнь постоянно била по спине, заставляя валяться на полу. И вот, это случилось снова. Мнимая надежда на то, что она в силах ужиться с гангстером, стать его женой и остаться в здравом уме, рухнула. Рухнула вместе с библиотекой, показавшейся ей безопасным и отдаленно родным местом. — За что так со мной? Я же ничего не сделала, — бездумно шептала она, пока плечи продолжали дрожать. Здесь не будет хорошо, нормально или терпимо. Здесь неизвестность, управляемая преступником, которого Виктория не может просчитать и понять. — Вставай, у нас много дел, — сказала Ости, уверенно войдя в спальню. — Что? — подняв заплаканное красное лицо, переспросила она. — Что-что? Хватит в четырех стенах сидеть, нам нужно в Сити. Ости намеренно игнорировала ее состояние и старалась держаться беззаботно. Так проще — когда рисуешь вокруг удобный для себя мир и затаскиваешь в него других. Ости потянула ее за руки, как тряпичную куклу, и заметила опаленные кончики на рыжих волосах. Быстро пробежалась до своей комнаты и вернулась с черной, обитой бархатом, коробкой. Достала из нее ножницы и отрезала почерневшие волосы. Виктория успела перехватить их, сжала в кулак и застыла, смотря на него. — А дальше что будет? В ее голосе истерика смешивалась с безразличием, будто душа застыла на грани двух полярных чувств. Куда ей падать? В слезы и крики или в опустошение, Виктория не понимала. — Послушай, я не знаю и не хочу знать, что сделал Маль, — через силу заговорила Ости. — Но, поверь, он жалеет. — Он на это способен? — безнадежно улыбнулась Виктория. — Видимо, и на моей могиле сожалеть будет. — Успокойся, — шикнула она. — Ты нужна ему живой. Отвечать Виктория не стала, только озлобленно смотрела в сторону, пока Ости проходилась пуховкой по ее лицу. Теперь кожа стала бледной, холодной, скрывающей закипающую внутри злость. Ости схватила ее за руку и спешно повела вниз, к машине, где сидел Ади. — Похоже, я личный водитель будущей мисс Рейнер, — важничал парень, поглядывая в зеркало заднего вида на заднее кресло, где они расположились. Виктория дернулась, услышав, как на нее вешают новую фамилию. Автомобиль тронулся, зашумел, она смотрела на блестящую ручку, которую мечтала дернуть. Ей правда казалось, что попасть под колеса другой машины или под копыта лошадей не так уж больно. Пару минут, хруст костей, и не станет этой сводящей с ума тряски от спокойствия до тотального ужаса. Все переживания, тоска и осознание собственной ничтожности исчезнут. Но нет. Пока на этом свете живет Кира, Виктория не имеет права уходить. Нужно собираться, выворачивать себя наизнанку и жить. Ости и Ади болтали о недавних сделках, в суть которых Виктории совсем не хотелось вдумываться. Она уловила лишь одно — Рейнера не будет в доме до утра. Возможно, вечер пройдет спокойно. — Тормози, хочу заглянуть к той суке-француженке, — Ости указала на одну из пекарен, на вывеске которой висел огромный крендель. — Чтобы она весь день сплетничала о твоем вульгарном платье? — засмеялся Ади, останавливаясь на тротуаре. — За ее кофе можно стерпеть и не такое, — выбегая, ответила она. — К тому же, я люблю, когда меня обсуждают. Происходящее для Виктории было сродни абсурду. Они втроем сели за круглый стол со скатертью в красно-белую клетку. Старушка с хитрыми маленькими глазами подала им кофе и круассаны.За большим окном сновали люди, на которых лил дождь. Виктория будто оказалась в компании хороших знакомых, только обсуждали они не новые романы, а поставки опиума, называя его «лекарством». Но это не ее знакомые, а люди, которые подчиняются Малю Рейнеру. И она сама будет подчиняться, взамен получая прогулки по Сити днем и побои вечером. Почему так? Почему она? Допив кофе, который в ее старом доме был кошмарной редкостью, она вгляделась в гущу на дне. Темные разводы сводились к центру двумя пересеченными линиями. Крест. Крест на ней, на будущем, на кладбище. Виктория не притрагивалась к булочкам, не разглядывала богато одетых дам за соседними столами, не восхищалась цветами в горшках, разбросанными по стенам. Вспоминались васильки. Она же просто хотела вышить еще один. Маленький, голубого цвета. Неужели, и этого ей не позволено? — Довольно, — энергично скомандовала Ости. — У нас много работы. — Какой? — безжизненно спросила Виктория. — Накупим тебе кучу одежды и украшений. Какой же еще? Ости не была дружелюбной. Она, словно пластинка, воспроизводила то, что необходимо. Необходимо для выполнения очередной задачи — отвлечь его несчастную невесту. Взяв Викторию под локоть, Ости вышла на улицу, ловко раскрывая зонт. — Ты же понимаешь, что глупить не стоит, да? — шепнула она, пока Ади отбежал вперед, открывая дверь одного из бутиков, которыми была усыпана узкая улица. — Что я, по-твоему, могу сделать? — не сдержав раздражения, спросила Виктория. — Вы таскаете меня за собой, как дети плюшевого медведя. — Как удобно, что ты осознаешь свое положение, — она натянула улыбку и подтолкнула Викторию внутрь бутика. Прошло несколько часов. Они прошли около семи бутиков, где Ости бросала на кассу понравившиеся ей платья, плащи и шарфы. Она ждала, что Виктория, как любая нормальная девушка, оживится и захочет примерить что-нибудь, хотя бы туфли на низком остром каблуке, которые только вошли в моду. Но леди Хартфорд лишь обнимала себя за плечи и отходила в сторону. — Теперь самое главное, — подмигнула Ости, когда они переступили порог очередного магазина. — Ади, посиди в машине. — Да неужели? Наконец-то, — устало сказал он. Ости провела ее через два зала с одеждой. Глаза Виктории испуганно забегали по развешенному на стенах белью. На вешалках висели откровенные ночнушки, короткие халаты, лифчики и трусики с высокой посадкой, о существовании которых она знала только из журналов тети. — Тебе понравится, правда, — впервые искренне сказала Ости и подошла к торговке, с которой тут же разговорилась. — Я так больше не могу, — беззвучно проговорила Виктория, разглядывая чулки белого цвета. Паника, тлеющая внутри с самого утра, вспыхнула с новой силой. Она представила Рейнера, себя, кровать. Он не станет спрашивать — возьмет, как бы ни вырывалась. Это унизительнее ударов или грубых слов. Это самое болезненное подтверждение того, что Виктория больше не принадлежит себе. Идея, которая пришла ей в голову, стерла все прочие мысли и страхи. — Хочу примерить, — натянуто улыбнувшись, она схватила первый попавшийся комплект. — Свершилось, — довольно сказала Ости и отвернулась к торговке, обсуждая похождения их знакомой эмигрантки. Рядом с Викторией, на небольшом столике, лежала сумочка Ости. Леди Хартфорд никогда не воровала, но теперь не оставалось выбора. Внутри лежала толстая пачка денег, которой Ости расплачивалась за наряды. Даже примерную сумму Виктория не могла рассчитать от волнения, но понимала — чтобы сбежать, нужно хоть что-то. Незаметно взяв сумочку, она быстро вышла в коридор. Тот заканчивался легкой шторкой, за которой виднелось зеркало. Она вспомнила, как проходила через залы, представила фасад дома. Каждый из них построен по одному плану — с двумя выходами. Один Виктория видела, значит, второй должен быть недалеко от нее. Открыла одну из дверей, где хранилась еще не выставленная одежда. Вторую. Третья вела на задний двор. Отбросив комплект в сторону, она побежала и вцепилась руками в забор. Задыхалась, карабкалась ногами по старой древесине, но все же перелезла. Виктория оказалась в лабиринте домов, очень тесно стоящих друг к другу. В такие места сбрасывали помои и остатки еды. Вокруг пробегали крысы и нестерпимо воняло, но она бежала быстрее и быстрее. Виктория знала, что должна выбраться к десятой авеню, где жила Мими. Да, они давно перестали быть подругами, но идти больше не к кому. Там она сможет выдохнуть, руки перестанут дрожать, а мозг наконец заработает и придумает, как покинуть Лондон, взяв с собой сестру. Пусть они будут скитаться. Виктория готова просить милостыню и браться за самую отвратительную работу. Лишь бы без Рейнера, тети и дяди. Минув очередной переулок, Виктория увидела дорогу, по которой неслись автомобили. Выбежала на тротуар, бегло оглядывая номера домов, и пустилась к нужному, с позолоченными перилами. Она стучалась в дверь так, словно ее нагоняла стая собак. По сути, так и было, ведь Ости наверняка успела заметить ее пропажу и предупредить Ади. — Да что же такое? — послышался голос служанки по ту сторону. — Пустите. Это Виктория, подруга Мими, — хрипло выговорила девушка, и дверь открылась. Она забежала в прихожую, едва не падая. На шум сбежались горничные и сама леди Стоунбридж. — Что случилось, милая? На тебя напали? — прикрывая рот, спросила она. — Почти, — держась за ноющий бок, ответила Виктория. Мими провела ее в столовую, велела прислуге подать чай и с интересом уставилась на запыхавшуюся девушку. Слух о том, что леди Хартфорд станет женой главного гангстера в Лондоне, будоражила практически всех в знатных кругах уже пару дней. Мими едва не подпрыгивала на стуле оттого, что на ее глазах вот-вот разгорится новый скандал. — Ты сбежала от Маля Рейнера? — не выдержала она. — У меня не осталось выбора. Я не смогу жить с ним… Виктория коротко рассказала о том, что произошло. Получила наигранные вздохи и широко раскрытые глаза. Конечно, леди Стоунбридж не видела в этой истории ничего ужасного. У всего есть издержки. Дама не может выглядеть блестяще, не стерев ноги в кровь тесной обувью. Так и брак с гангстером не может обойтись без жертв. У Мими замирало сердце при мысли, как может любить бандит. Живо, развязно, грубо. Совсем не как ее чопорный герцог-муж. У гангстеров нет манер, моральных устоев, принципов, зато есть неприличное количество денег и кипящая кровь, и это манит. А Виктория… просто не ценит выпавший ей шанс. — Не беспокойся, я тебя не брошу, — участливо закивала Мими. — Нужно успокоиться. Давай, я потороплю прислугу с чаем. Леди Стоунбридж ушла на кухню, где отогнала прислугу от выставленного на поднос сервиза. Короткие пальцы быстро потянулись к шкатулке. Резная и деревянная, она вмещала в себя около десяти цветных флаконов. — Что задумала моя жена? — сказал мистер Стоунбридж, тенью появившийся в комнате. — Явно не помогать старой знакомой. Мими безразлично взглянула на мужа. Ему было за сорок. Безупречно сидящий светлый костюм, закрученные на концах усы, ежедневно подкрашиваемые темные волосы. Не урод и не красавец, не молодой и не старик. Герцог был средним человеком во всех отношениях, что давно приелось Мими, которая из-за этого еще больше разозлилась на везучую Викторию. — Подслушивать плохо, дорогой, — сладко проговорила Мими и открыла один из флаконов. — Не волнуйся. Я знаю, что будет нам на руку. Несколько прозрачных капель упало в чашку с чаем. — Надеюсь. Герцог поправил завиток усов и удалился из комнаты, а Мими, жутко довольная своей идеей, схватила поднос, чтобы вернуться к Виктории. — Такого вкусного чая ты еще не пробовала, — сказала леди Стоунбридж, поставив нужную чашку рядом с подругой. — Спасибо. Запыхавшаяся Виктория пила быстро, большими глотками. В ее душе поселилась надежда, что вот-вот все наладится. Она начала объяснять, что стоит дождаться ночи, проникнуть в дом дяди и тети, увести Киру и срочно уезжать из города. Мими поддакивала, обещая помочь с транспортом. — Милая, ты совсем бледна. Думаю, тебе стоит отдохнуть. Голос Мими начал отдавать эхом. Дыхание Виктории замедлилось. Она открывала и закрывала рот, но говорить не получалось — язык стал по-странному тяжелым. Виктория прикрыла глаза, а открыть их уже не вышло, будто свинец растекся по векам. — Наконец-то, — последнее, что она услышала.