Глава 3. Любить, лелеять и повиноваться

Меж двух огней

Затихли пушки, смолк набат,

Мир сбросил траурный наряд.

В бокалах пенится вино,

Забыть, что было, суждено.

Оркестр гремит, саксофон чуть дрожит,

В сигарном дыму патефон голосит.

Танцуют пары чарльзтон и фокстрот,

Не зная, что грядущее несет.

Блестят витрины, манит свет,

Как будто горя в мире нет.

Но в каждом смехе — нотка лжи,

Над пропастью, у самого межи.

Мы строим замки на песке,

Сжимая прошлое в руке.

Пока не грянул новый гром,

Мы в этом времени живем.

Мы верим в мир, подписанный пером,

Но небо – серый, ледяной покров.

И радио хрипит в ночной тиши,

Тревожа струны раненой души.

Двадцатилетье — краткий перевал,

Где каждый счастье воровал.

Короткий вдох перед грозой,

Омытый призрачной слезой.

Мираж покоя, зыбкий сон,

Что вскоре будет сокрушен.

В Rolls-Royce Phantom 1 даже министры садились, отряхнув пальто. Гордость автомобильного рынка Англии, показательная модель, привилегия, которой принято кичиться. Он разгонялся до немыслимых девяноста миль в час, и воздух рассекала маленькая хромированная фигурка на самом краю капота. Та изображала женщину, раскинувшую в сторону руки, будто в предвкушении полета. Автомобилисты прозвали ее «духом экстаза», свободную и без пошлого красивую, словно не знали историю появления статуэтки. Элеонор Веласко Торнтон — женщина, любившая высокие прически и чужих мужей. Одним из них стал барон Джон Эдвард Скотт-Монтегю, любивший изменять и автомобили марки Rolls-Royce. Торнтон была его секретаршей и так хорошо исполняла свои обязанности, что в тысяча девятьсот пятом родила дочь, отданную в приют. Но это — не единственное ее достижение. Джон так восхищался фигурой своей секретарши, что поручил скульптору создать «талисман» для своей машины. Первоначально «дух экстаза» действительно соответствовал названию: полуобнаженная девушка прислоняла указательный палец к губам, как бы призывая оставить их связь в тайне. «Если хочешь что-то спрятать, положи на самое видное место», — видимо, так подумал Джон, когда компания «Rolls-Royce» захотела перенять идею стоящей на краю капота женщины. Теперь Торнтон, вероятно, поседела и постарела, но ее силуэт останется в истории. К счастью, без подробностей. Маль часто слышал об этом. Напившись и выйдя из паба, кто-то из Воронов обязательно кивал на его авто и вспоминал баронессу без титула. Рейнера не впечатляла вылезшая наружу гниль. Только брошенный в приюте ребенок заставлял морщиться, ведь точно не его вспоминал барон до самой старости. Сейчас колеса Phantom’a раскидывали грязь в разные стороны и слепили яркими фарами прохожих. На окраине северных районов редко видели что-то дороже телеги, запряженной одной лошадью с выпирающими при движении ребрами. Поэтому люди ускоряли шаг или спешили забежать в один из хлипких домов при виде нескольких огромных машин. Маль сидел за рулем, вспоминая, что удалось узнать за бесконечно долгий день. Мужчина со шрамом над губой появлялся в разных районах, в продуктовых лавках и в дорогих ресторанах, затевая разговор об ублюдках, не дающих покоя мирным жителям. На нем не было формы, но кому, если не сотруднику Скотланд-Ярда, есть дело до гуляющего по улицам беспредела? Под людей Рейнера точно копают и точно не понимают, чем это может кончиться. До недавнего времени всех все устраивало. Некоторые жандармы получали свою долю и водили за нос других, более принципиальных коллег, а Вороны вели себя так, как считали нужным. Опиум несколько лет свободно разливался по венам Лондона, принося быстрые и большие деньги. Но после срыва поставки пришлось менять маршруты и людей, контролировать каждую минуту, начиная с той, когда товар попадал в порт. Это утомительно и дорого, но прямой беседы с жандармерией Рейнер избегал. Они мечтают пересажать всех Воронов и схватить каждое летящее сверху звание. Их «сотрудничество» работает, пока на горизонте не появится более весомая выгода. — Идете без меня, — бросил Рейнер, заглушив мотор неподалеку от угольного завода. Давид и Смерть переглянулись и вышли. Рейнер откинулся в кресле, достал пачку сигарет. Она выскальзывала из рук, отчего движения становились резкими, раздраженными. Когда сигарета коснулась губ, он наконец прикрыл глаза. Густой дым полз по горлу, оставался на пару секунд в легких и выбирался назад. Затяжка за затяжкой Маль пытался сосредоточиться на том, как важно вычислить крысу в полицейском участке, и решить, во сколько мест стоит заехать предстоящей ночью. Тлеющий огонь на сигарете напомнил, как в заплаканных глазах Виктории отражалось пламя. Маль прекрасно знал, каково это — чувствовать себя беспомощным, не иметь возможности даже сдвинуться с места, бояться за жизнь. После того как мать умерла, он только и делал, что доказывал всем вокруг — с ним так нельзя. Его нельзя обидеть, нельзя унизить, нельзя победить. Только он, он сам обижает, унижает, побеждает. По-другому — это детство, кровь, отвратительные на вкус слезы. Дотлевшая между пальцами сигарета начинала жечь, но Рейнер заметил не сразу. Он слишком сильно сжимал челюсти от мысли, что женщина из прошлого посмела управлять им в настоящем. Из-за нее, из-за страха, заледеневшего где-то в глубине, Маль чуть не убил собственную невесту. Пусть номинально, без каких-либо чувств и симпатий, но свою невесту. — До владельца завода тварь еще не добралась, — забираясь в авто, доложил Давид. — Значит, нет смысла колесить по округе до утра, — заключил Рейнер. — Я бы заглянул к ростовщику-еврею в соседнем квартале, — проворчал Смерть. — Трепаться за просто так даже с нами не станет, но сейчас наверняка заснул. Заберемся в дом с пушками и будет «доброе утро». Что-нибудь да брякнет. — Нет, — ответил Рейнер, резко выехав на дорогу. Смерть хотел сказать что-то еще, но с переднего сиденья на него покосился Давид. В любой другой день Маль бы искал зацепки до рассвета, но сейчас ему хотелось просто уснуть. Уснуть, а перед этим заглянуть в комнату на втором этаже, где Виктория, по всей вероятности, уже успокоилась. Ехали около часа, если точнее — час двадцать семь. Давид не переставал коситься на наручные часы, желая поскорее оказаться дома. Настроение Рейнера тяжелым молчанием давило на плечи. Что-то было не так. Будто на самопальной взрывчатке вот-вот заискрят провода и разорвут на лоскуты всех, кто находится поблизости. Не то чтобы Рейнер раньше не срывался на окружающих. Он мог и обматерить, и запустить тем, что попадется под руку, и наставить ствол, но всегда за дело. За понятное дело, вроде напившегося прямо перед переговорами Ади или устроившего драку на конном забеге Смерти. А сейчас это самое «дело» находилось за гранью понимания Давида, почему и напрягало. Переступив порог дома, Давид направился к барной стойке, а Рейнер передумал подниматься наверх. Увидел, как шедшая по коридору Ости, резко свернула на кухню. Она ненавидела готовить, видеть, как другие готовят, чувствовать запах масла. — Что стряслось? — оперевшись на дверной косяк, спросил Маль. — Вы уже вернулись? — непривычно ласково откликнулась Ости, переставляя банки со специями с места на место. — Что выяснили? — Какого черта происходит? — устало и раздраженно переспросил он. — О чем ты? Я просто искала мяту, — она прижала к груди одну из банок. — Хотела в чай добавить. — С каких пор сменила вино чаем? — Маль остановился напротив, наклонив голову. — Какой-то ты подозрительный, — фыркнула Ости, плавно обходя его. — Выспаться бы тебе. — Ты уверена, что ничего не хочешь мне рассказать? — перехватив ее запястье, спросил он. — Как поход по магазинам? — В лучшем виде. Вряд ли новые тряпки твоей невесты влезут в один шкаф. — Вот как, — Маль резанул взглядом по ее лицу, видя, что Ости занервничала еще сильнее. — Прогуляемся? Расскажешь подробнее. — Да пожалуйста… Она принялась в красках расписывать фасоны и ткани, отменно севшие на Викторию, понимая, что Рейнер совсем не слушает. Они поднялись по лестнице, и Ости уже потянулась к ручке своей двери, как заметила, что Маль сосредоточенно смотрит в конец коридора. — Виктория десятый сон смотрит, — легко бросила Ости. — Оставил бы ты ее в покое. — Давно переживаешь за ее сон? — Серьезно, Маль, ты и так напугал девчонку утром. Не трогай хотя бы сейчас. Ости казалось, что опасность начала отползать. Еще немного, и Рейнер поднимется к себе, а она с Ади продолжит поиски горе-невесты. Но дверь комнаты Виктории резко распахнулась, и Ади застыл на месте, сжимая в руках несколько писем. — Я сейчас все объясню! — дрожащим голосом выговорила Ости, пытаясь остановить наступающего вперед Рейнера. — Я оставила ее всего на минуту! В примерочной! Мне в голову не могло прийти… — Да что вообще может прийти в твою тупую голову? — рявкнул Маль и выхватил конверты, наспех их оглядывая. — Нашел в ее вещах, — отворачиваясь, начал Ади. — Ей писал какой-то Рафаил Шервуд. Мы обыскали половину Лондона, и все без толку. Возможно, она у него… — Ты цифры знаешь или только градусы в алкоголе? — перебил Рейнер, размахивая вскрытым письмом. — Он писал три года назад. — Я не успел… Рейнер схватил его за волосы и ударил о стену. Глухой стук заставил Ости опустить глаза. Она не хотела видеть, как лицо Ади побагровело, и из носа ручьями заструилась кровь. — У вас была одна задача, — расхаживая из стороны в сторону, продолжил Маль. — Одна гребаная задача. Как можно вдвоем не уследить за девкой в магазине с тряпками?! — Мы обошли каждый дом на десятой авеню, — осторожно добавила Ости. — Ездили к ее дядьке, проверили всех, к кому могла пойти… — И? Что сделала Виктория, по-твоему? Испарилась? — режущим жестоким тоном продолжал он. — Дай нам одну ночь, и мы ее найдем, — вытерев кровь с лица, ответил Ади. — Не открывай при мне свой рот сегодня, — процедил Маль и быстро спустился вниз. Он собрал Воронов, поручив некоторым добраться до выездов из города, другим — прочесать улицы, близкие к той, с которой исчезла Виктория. Ости и Ади тихо сидели в углу и иногда обменивались взглядами, в которых читалось: «там мы уже были, и здесь, и здесь тоже». Сам Рейнер решил еще раз наведаться к Хартфордам, но у самой двери его остановила кухарка. — Извините, сэр, — замялась низкая полная женщина. — Днем к нам ломился мальчишка, шебутной такой, наглый. Представился помощником кучера… — Я спешу, давай потом. — Он назвал имя вашей невесты, — торопливо добавила кухарка. — Сказал, передать записку лично вам. — И ты молчала, дрянь такая?! — из-за угла выбежала Ости. — Лично хозяину, объяснила же, — поправив чепчик, с гордостью ответила она. — Хорошо, свободна, — морщась от противного голоса, сказал Рейнер. Он внимательно водил глазами по смятой бумаге с буквами-вензелями. — У всех были, Ости? Правда? — его губы дрогнули от злости. — Н-ну, у всех, кого перечислили ее дядька и тетка, — непонимающе ответила она. — Чтоб тебя, — закатив глаза, Рейнер сбежал по ступенькам и сел в машину. Ости едва успела запрыгнуть на переднее сиденье, и автомобиль понесся по пустой дороге. — Я тебя не звал, — с презрением сказал он. — Мне тоже есть дело до того, куда делась Виктория, правда, — искренне ответила она. Аккуратно забрав у него записку, Ости попыталась разглядеть написанное при тусклом свете: «Уважаемый Маль Рейнер! Должно быть, Вы меня не помните, но мы встречались в Чайном Салоне Мадам Лилит. Я — герцогиня Мими Стоумбридж, и меня искренне покоряет Ваше стремление навести порядок в городе! Смею предположить, что Вы места себе не находите, не понимая, как от такого человека могла сбежать будущая жена. Мы с моим мужем спешим Вас обрадовать! Виктория Хартфорд нашла убежище в нашем доме и изложила совершенно безрассудные идеи о побеге. Подумать только! Противиться женитьбе с Вами! Я едва держу себя в сознании при мысли о непорядочности своей старой знакомой. Немыслимо, совершенно немыслимо! Конечно же, мы с нетерпением ждем Вас у себя, в нашем скромном доме номер тридцать шесть на Громвенор-сквер. Надеемся, что Вы не забудете нашу доброту! С наилучшими пожеланиями, герцог и герцогиня Стоумбридж» — Меня как корова облизала, — Ости брезгливо отложила лист с золотой окантовкой в сторону. — Мы с Ади подъезжали к дому родителей этой Мими, но тот был заперт! Проклятый старик-Хартфорд мог бы уточнить, что сучка вышла замуж. До чего тупые эти аристократы! — Точно они? — набирая скорость, переспросил Маль. — Не вы, которые должны были узнать биографии ее подружек вплоть до рождения? — Прости, — шепнула она и сжала губы. Вскоре они оказались около особняка, на фасаде которого даже в темноте блестело золото. Дверь открыли сразу. Хозяйка. Ости показалось, что Мими, по меньшей мере, готовилась к королевскому приему. Раздутое кринолином голубое платье, кудри, своим видом напоминавшие пружины, и лицо, до того обмазанное белой пудрой, что окружающие чудом не начинали чихать. «И как люди живут с таким ужасным вкусом?», — усмехнулась едва не вслух Ости, пока девушка начала без остановки болтать: — Боже мой! А мы вас совсем и не ждали! Решили, что уже к утру будете, но это все неважно! Господин Рейнер, только скажите, и слуги мигом накроют стол! Такой дорогой гость… — Ты издеваешься? — резко спросил он. — Где Виктория? — Ой, дело в том, что… — залепетала Мими, которую перебил появившийся в дверях муж, своим видом напомнивший Ости петуха: — В гостевой спальне, сударь. Позвольте, провожу. Герцог уверенно пошел по коридору с обитыми бордовым бархатом стенами, будто невзначай продолжая разговор: — Вы ведь понимаете, что моя жена и леди Хартфорд имели очень давнюю и старую дружбу, да? — С такими друзьями вряд ли нужны враги, — без интереса подметил Маль. — Тем не менее. Мы с Мими не раздумывали ни секунды, — поправив полы пиджака, продолжил он, — и сразу же решили сообщить вам, где находится будущая супруга. — И вы хотите за это золотые горы, верно? Герцог растянул улыбку, в которой читалось раздражение. Конечно, человек его статуса еще несколько лет назад плевался от одной мысли о беседе с гангстером. Но теперь, когда Лондон стелился под грубыми ботинками, приходилось меняться. И случай с Викторией показался чете Стоумбридж отличной возможностью начать эти самые изменения. — Ну что же вы так сразу, — посмеялся он, скрипнув зубами. — Золота, как раз таки, в избытке. Вы что-нибудь слышали о моем прадеде? Великий, поистине великий был человек. Открытый им ювелирный дом и моих внуков прокормит. Кстати, можете заглянуть на досуге. Молодые жены очень падки на украшения. — Мне бы забрать молодую жену для начала, — нетерпеливо сказал Рейнер. — Конечно-конечно, — подойдя к нужной двери, герцог вцепился в ручку. — Но все же… Мы исправно платим ваши, так сказать, налоги, никогда не поднимаем шум, хотя я мог бы. Сами понимаете, мои связи доходят вплоть до королевской семьи… — Ну? — Видите ли, в округе мода такая пошла: открывать лавки со своими восточными безделушками и продавать за бесценок. Конечно, ни о каких пробах и речи не идет! Но дамы ведутся на блестящие стекляшки и не видят смысла идти к нам, за настоящими драгоценностями. — Что вы от меня-то хотите? Маль нетерпеливо огляделся, отметив, что позади стоят Ости и Мими. Вторая смотрела на мужа почти с благоговением, точно ждала, когда он скажет что-то еще. — Не могли бы вы, скажем, объяснить этим невеждам, что в столице им не место? Пусть таскаются по провинциям и горя не знают, — снова заулыбался герцог, на которого шикнула Мими. — Ах, да! И у моей жены есть просьба. Крайне глупая, но, сами понимаете, молодость! Леди Стоумбридж все уши мне прожужжала о ныне модных вечеринках на Рондо. Джаз, танцы, беспринципная бахрома на платьях… Мы бы хотели побывать на подобной, но… — Боитесь, что оберут до трусов на входе? — хихикнула Ости, понимая, что зазнавшимся аристократам в таких кругах не рады. — Я бы выразился иначе, леди, — задрав нос, проговорил он. — Но суть поймана верно. Что, если на один из таких вечеров мы явимся в сопровождении ваших ребят? — Я похож на идиота, милорд или кто ты там? — потеряв терпение, заговорил Маль. — Может, на ручного головореза, убирающего твоих конкурентов? Или на швейцара, который будет открывать и закрывать тебе двери в какой-то гадюшник? — Нет, но мы же с вами цивилизованные люди, — пропыхтел он и стер пот со лба. — Мы удержали Викторию до вашего приезда, не пустив бог весть куда. Будет ли какая-то благодарность за это? — Благодарность? — Рейнер до унизительного небрежно дернул лацкан его пиджака, как бы поправив. — Она в том, что ты не лежишь с дыркой во лбу в обнимку со своей милой женушкой. Маль оттолкнул чудом устоявшего на ногах герцога и оказался в спальне. Оглядел спящую Викторию. Рыжие волосы веером рассыпались по подушке, оставляя открытым спокойное лицо. Он выдохнул и чуть не улыбнулся, но услышал мельтешение позади. — Пора домой, — Маль приблизился и потряс ее за плечо, не встретив никакой реакции. — Давай же. — Я дала ей снотворное, — гордо отозвалась Мими. — Видите, как позаботилась о вашем спокойствии. — Что именно ты ей дала? — процедил он, медленно повернув голову. — Лауданум, — пожала плечами она. В мыслях Рейнер снимал кожу с пары наживую. Сейчас стало модно лить опиум всюду, даже в сиропы от кашля. Врачи пичкали им и женщин, и детей, заботливо помечая флаконы надписью «принимать с осторожностью». Об осторожности забывали быстро — Маль не раз видел женщин, принимающих опиум каждый день и чтобы заснуть, и чтобы проснуться, и чтобы улыбнуться мужу перед уходом к любовнику. Естественно, Рейнера это не беспокоило, ведь популярность таких препаратов увеличивала объем его собственных поставок. Но почему-то выводила мысль, что Виктория даже запах подобной дряни узнает. — Ты как посмела… — почти выплюнул Рейнер, к которому подлетела Ости: — Прошу, давай просто уедем. Нам не нужны конфликты накануне свадьбы. Прикрыв глаза, он кивнул. Взяв Викторию на руки, Маль молча отправился к выходу и бросил уже у входной двери: — Я вас действительно отблагодарю. С ночного неба сыпались мелкие капли. Рейнер несколько раз поправлял спящую девушку, пытаясь сделать так, чтобы ее лицо не задевал дождь. В ладонях шуршало платье, ткань казалась слишком плотной, не позволяющей даже представить, какая на ощупь кожа Виктории. Обратно он ехал непривычно медленно, взгляд постоянно тянулся к заднему сиденью, на котором лежала она. Для себя Рейнер объяснял эту нервозность просто — неприятно, когда что-то, принадлежащее тебе, выходит из-под контроля. Так с бизнесом, так с машиной на скользкой дороге, так и с женщиной. Не беспокойство и не волнение, только вот тишина в салоне так и давила на голову, заставляя вспоминать звонкий, местами слишком юный голос.

***

Виктория

Следующий вечер

Три дня до свадьбы

В детстве, недалеко от нашего дома был пруд. Из окна моей комнаты он казался огромным, чуть сплющенным блюдцем с зеленой каемкой травы. Летом мы с родителями плавали в нем, а зимой катались на коньках. В прозрачной воде можно было разглядеть даже пальцы на ногах. Однажды я заплыла чуть дальше положенного, пока мама разговорилась с соседкой. Перебирала руками и ногами, долго, очень, они начинали неметь, а все потому, что увидела крохотную рыбку. Ее алая чешуя переливалась за мелкими волнами. Я была уверена, что рыбка приведет меня куда-то. В подводное царство или в секретное место, где очень красиво и можно дышать под водой. Но дышать становилось тяжелее, щипало глаза и нос, я совсем устала и еле барахталась, когда с берега закричала мама. Она бросилась ко мне. Горло обдирали кашель и плач, но уйти на глубину не давало ее испуганное лицо. Тогда мама успела, а я отделалась криками и отсутствием сказок на ночь. Теперь же, уже взрослая и хорошо плавающая, я тонула намного быстрее. Уходила и уходила на дно с заполненным водой ртом. Было больно. Это не наш пруд, и никто меня не спасал. Вода темнела, в ней оживали силуэты. Тетя, дядя и человек, чье имя резало ножом горло. Не Маль. Другой. Но Маль тоже таким станет. Тоже обидит, но не один раз. Вероятно, каждую ночь. Ноги коснулись илистого дна, и я задрала голову вверх. Должен быть свет, хотя бы один бледный лучик. Нет. Только темнота, из которой никто не вытащит на берег. Слишком глубоко. Я почувствовала, как легкий ветер коснулся лица. Точно лежала на мягкой подушке, укрытая теплым одеялом, но глаза открыть не могла — веки будто склеили. Так странно, когда сознание просыпается быстрее тела. Почему-то я не боялась, только прислушивалась и вспоминала, что произошло. Сбежала, решила, что Мими мне поможет, чай и темнота. Что она мне подмешала? И с чего я взяла, будто могу ей верить? Мы давно не подруги, если когда-то ими вообще являлись. Но рядом не было ни одного знакомого адреса, а на улице меня бы точно нашли. И зачем только оправдываюсь? Не было и малейшей надежды, что мой дурацкий план сработает. Словно в подтверждение этому я услышала тихие голоса рядом. — Могу тебя сменить, — это точно сказал Ади. — Маль решил, что мое наказание должно выглядеть именно так, — устало отозвался женский голос, напоминающий Ости. — Я все понимаю, но уснуть на стуле невозможно. Как твой нос? — Пойдет, но мне не очень нравится, что я получаю то от Виктории, то за нее. Я смутно понимала, о чем речь. Похоже, он вспомнил, как огрела его в Чайном салоне. Теперь Ади ударил Рейнер за то, что сбежала? Боже, а что со мной будет? Останется ли живое место до проклятой свадьбы? Тело задергалось от страха, и я уже нехотя открыла глаза. Ости действительно выглядела не очень — под глазами появились круги, а губы побледнели, но это было лучше. чем опухший и покрасневший нос Ади. — Наконец-то, — подскочила она. — Зови Маля. — Подождите, — пискнула я, но он уже скрылся в коридоре. — Да не трясись ты так, — Ости закатила глаза, оглядев меня. — Он меня убьет, — прошептала и прижала колени к груди. — Не убьет. Было время остыть… Всем нам. — А сколько я спала? — Около суток, — за нее ответил вошедший в спальню Рейнер. Ости мигом юркнула за его спину и исчезла. Ощущение, что в комнате выключили свет, ведь только теперь я заметила, как густел вечер за окном. Колени сильнее прижались к груди, и я обвила их руками, словно это хоть как-то поможет. Несмотря на слова Ости, я не верила, что Маль мог «остыть». Если он на пустом месте едва не сжег меня заживо, то что будет сейчас, когда правда виновата? — Спустишься на ужин или принести сюда? — спокойно спросил Рейнер. — Ужин? — сглотнув, повторила я. Он стоял в центре комнаты, убрав руки в карманы. Серые пиджак и жилет, белая рубашка, ничего не выражающее лицо. Словом, выглядел как обычно, без намека на неконтролируемую ярость. — Вообще, тебе пора привыкать есть вместе с остальными обитателями дома, но сегодня можешь решить сама. Издевается? Может, решил столкнуть меня с лестницы или избить при всех? Почему такой спокойный? — Это все? — робко спросила я. — Хочешь обсудить произошедшее вчера? — Рейнер сел на край кровати, но между нами осталось расстояние примерно с вытянутую руку. — Не хочу, но придется же. Мой взгляд нервно забегал по его лицу. Совсем ничего. Ни пугающей ухмылки, ни озлобленных глаз. — Вот и я не хочу, — размеренно ответил он. — Мы, вроде как, сравняли счет. Я повел себя грубо, ты сбежала. Но не советую повторять, ты же еще не забыла о своей сестренке? — Нет, — рвано потирая колени, ответила я. На пару секунд представила, что Рейнер мог сделать с Кирой. Ему же нет дела, кто перед ним — ребенок или взрослый. По коже побежали противные крупные мурашки. Как же повезло, что сегодня он был в хорошем, видимо, в очень хорошем настроении. — Спасибо, — выдавила я, склонив голову то ли от неловкости, то ли от страха, — спасибо, что не сделали ничего плохого. Он подсел ближе, кончики пальцев на ногах коснулись его бедра. Подцепил подбородок, вынудил глаза найти глаза. Чертова бездна, не сравнимая с той, что мне снилась. Глубже, холоднее, темнее. — Сделал. Я не заметила, как в его руке появился маленький складной нож. Застыла, пока сердце с болью колотилось внутри. Опять? Опять в этой ужасной голове что-то переключилось? Почему? Мне бы убежать, толкнуть или вовсе выхватить нож, но тело как каменное. Только мелкая дрожь, бегающая по пальцам, напоминала, что я жива. — Не бойся, — сказал Рейнер и лезвием коснулся моих волос. Я опустила взгляд — в его ладони осталась тонкая короткая прядь, с почерневшими концами. Их опалило тогда, у камина. Всего-то. Выходит, Маль хотел сделать лучше? Странная, очень навязчивая радость забралась внутрь, и руки перестали трястись. Словно не я минуту назад боялась умереть. — Незаметно, — он пропустил сквозь пальцы другие пряди, будто искал, не пропустил ли других обожженных. Было в этом моменте что-то успокаивающее и, одновременно, перебивающее вдохи. Я как будто сильно заболела и только отошла от лихорадки, которая может вернуться в любую минуту. — Спустишься? — поднявшись, спросил Маль. — Да, только… Я замолчала, нервно расправляя ткань ночной рубашки. — Раздевала тебя Ости, если это волнует, — перед уходом бросил Рейнер. Конечно, волнует. Больно даже представлять, что Маль меня касается. Боже, до свадьбы всего три дня! Вряд ли рыдания или крики его остановят. Надо просто смириться, что это произойдет. Надо, но до невозможного тяжело. Даже сейчас он не упустил возможности поиздеваться надо мной. Понимал же, что нож напугает, но не удосужился ничего объяснить. Или Рейнер просто не думает о чувствах других. Или сам совсем ничего не чувствует, и потому не понимает. Или решил соврать, и теперь будет мстить за проклятый побег при любой возможности, особенно после того, как нас свяжет брак… Или, или, или… Вариантов множество, и каждый рискует оказаться неверным. Говорят, «чужая душа — потемки», но вдруг у Рейнера и вовсе нет души? Именно так все и выглядело, когда мое лицо чуть не сожгло пламя камина. Наверное, все гангстеры такие, иначе у них было бы сострадание к другим, тяга к справедливости, что-то человеческое. И как я смогу разгадать хоть что-нибудь в отсутствии души? Надев одно из новых, выбранных Ости, платьев, я в сотый раз заставила себя не думать о будущем и вышла из комнаты. Предыдущие дни спускалась в столовую, когда гангстеров там не было, но сейчас за большим столом осталось лишь одно свободное место. Рядом с Рейнером. Он нагло скользил глазами по моему силуэту, пока остальные словно боялись поднять головы. Я выбрала единственный наряд с высоким горлом, которое мигом начало впиваться в кожу. Села рядом, боялась громко дышать. Он положил руку на спинку моего стула и завел разговор с до этого молчавшими гангстерами. Мне показалось, что Рейнер сделал так специально, будто понял, как страшно даже шелохнуться в такой компании. — Кто из Скотланд-Ярда будет на свадьбе? — спросил он. Мужчины переглядывались, косились на меня. Не доверяют? Смешно. Кому мне рассказывать их секреты? Вряд ли после побега я вообще хоть куда-то выйду ближайшие месяцы. — Я задал вопрос, — напомнил Рейнер. — Давид, кажется, ты занимаешься списком гостей? — Занимаюсь. Я думаю, стоит ограничиться Синнером. Мы отсыпаем этому придурку больше, чем остальным, должность у него высокая, а язык без единой косточки. Растреплет коллегам о церемонии с аристокр-… — Давид запнулся, вероятно, вспомнив о моем присутствии, — с Викторией. Да и другим гостям, не нашим, запомнится, что на приеме был главный констебль. Как же все странно. Свадьба гангстера и обедневшей графини, где будет присутствовать главный констебль. Я никогда не связывалась с полицией и понятия не имела, что за Синнер там служит. Интересно, «не их» гости это какие? Кто-то из знати? Я надеялась, что свадьба пройдет тихо, формально, но, видимо, Маль хотел начать представление уже на ней. Наверное, многое ставит на этот брак. Как же раздражало, что никто до сих пор не объяснил, почему именно на мне решил жениться Рейнер. Какая такая зверская выгода его ждет, раз расплатился за меня чемоданом денег? — Малек похож на дождевого червя, — поморщилась Ости и зацепила вилкой кусочек помидора. — Такой скользкий, смотреть на него противно. Может, пригласим кого-то более милого? — И давно ты засматриваешься на чертей в погонах? — хмыкнул Смерть. — У них встает не на твои сиськи, а на желание посадить кого-нибудь из нас. — Это вопрос эстетики, старый ты извращенец, — цокнула она. — Мне даже представлять противно, что в постели окажется кто-то из участка. — Десять тысяч фунтов, и ты ляжешь под слизняка как миленькая, — оживился Ади. — Что? Неправда? — Неправда, — скривилась она. — Ладно. Назови цену. Гипотетическую. — И вы не прикончите меня? Гипотетически? Они продолжали, вроде бы, шутливый спор. Честно, я не понимала, что в этом смешного, но почти все гангстеры сидели с ухмылками и называли предполагаемые суммы. Очень мерзко, особенно за едой. — Ешь. Я вздрогнула, услышав тихий голос Рейнера, но взяла вилку. Утка оказалась отменной, сливочный соус таял во рту, и я впервые за проведенные в этом доме дни ела с аппетитом. Перестала обращать внимание, что Ади громко чавкает, Смерть говорит с набитым ртом, а темы их разговоров становятся все более отвратительными. Это неприлично и неприемлемо, но, боже, какая же вкусная утка. — Еще хочешь? — спросил Маль, когда остальные начали расходиться. — Нет-нет, — смущенно ответила я, вытирая уголок губ салфеткой. — Врешь, — почти тепло сказал он и обратился к убирающей со стола прислуге. — Принеси те французские булки, которые любит Ости. Через минуту передо мной появилась тарелка с несколькими большими круассанами. Вижу их в последние дни чаще, чем за несколько лет. Когда Ости и Ади завели меня в кофейню, я и не подумала к ним притрагиваться, а сейчас хотела, так хотела. Круассаны появились в Лондоне не очень давно. Тогда я уже жила с дядей и тетей и только от их знакомых слышала об изысканной выпечке, придуманной в Париже. Слышала, видела за блестящими витринами, но никогда не пробовала. Теперь пальцы с трепетом коснулись нежного воздушного теста. Откусила маленький кусочек. Свежий, насыщенный вкус, заставляющий прикрывать глаза и откусывать еще, и еще. — Я начинаю думать, что тебя морили голодом, — без упрека, но и без сожаления, произнес Маль. — Не то чтобы… — прожевав и убрав крошки с платья, ответила я. — Стол всегда был накрыт сносно, но на продуктах приходилось экономить, как и на кухарке. Все свежее и вкусное доставалось дяде, иначе он начинал злиться и швырять посуду. Потом шла тетя, а мы с Кирой питались, как повезет. Я не рассчитывала его растрогать или вызвать жалость. Нет, только отвечала на вопрос, но Рейнер слишком задумался, словно ему было не плевать. — При этом твоя тетка таскалась к шарлатанке-Лилит и платила ей, — констатировал Маль. — Ей нужно было показать, что все не так уж паршиво, — я пожала плечами. — Вообще, они оба будто только для этого и жили. Чтобы обмануть всех вокруг и себя. — Вся суть аристократии, — с отвращением дернув верхней губой, сказал он. — Нет, — резко ответила я. — Видела другие примеры? — кажется, ему и впрямь было интересно. — Мои родители. Они никогда не играли на публику, — сдерживая совсем не нужную гордость, проронила я. — Значит, тебе не повезло. — Почему? — нахмурилась я. — Потому что, когда не знаешь хорошего, проще привыкнуть к плохому, а когда знаешь… Рейнер не собирался заканчивать мысль, но взгляд договаривал за него — угрожал тяжелыми разговорами, окровавленными деньгами и вспышками гнева. — У нас будет плохо? — спросила и чуть поежилась. — Зависит от нас обоих, — он потер свою шею. — Мне нет нужды в том, чтобы ты сутками лила слезы, но я переживу, если сложится так, а вот ты… не знаю. — Но вы покупали жену не для того, чтобы та в скором времени умерла. — Точно не для этого, — усмехнулся Рейнер. — А зачем? — наконец решилась я. — Почему выбрали именно меня? — Сама как думаешь? Смотрел выжидающе. Я невольно села прямее прежнего, будто Рейнер собрался меня экзаменовать. — Вам нужна жена благородного происхождения, — я старалась звучать уверенно. — При этом материальное состояние не имеет значения. Получается, дело в титуле, но… графинь в Лондоне достаточно. Все еще не понимаю, отчего вы не нашли девушку с фамилией, которой по душе ваши с Воронами… дела. На ум быстро пришла Мими. Таких ведь много — девушек, которые смотрят на гангстеров с восхищением и только на словах осуждают то, чем они занимаются. — Понравилось, как ты огрела Ади, — вроде бы в шутку ответил Рейнер. — Твоего отца уважали и уважают до сих пор, несмотря на его… не особо благородную кончину. У него было полно связей, которые не так сложно восстановить. Обычно меня задевало, когда люди заводили разговор об отце. Бремя самоубийцы — страшное и осуждаемое. Но почему-то слова Рейнера не оставляли обиды. — И кто вам нужен? Политики? Знать? Зачем, если вы и так держите их в страхе? — Мне нужны все, — поднявшись, ответил Маль. — Сейчас нас боятся, как сифилиса, как чего-то низкого, отвратительного, а должны принимать и не пытаться избавиться. — Хотите стать одним из них? Это невозможно. Настоящий статус передается по крови или назначается короной… — Я не буду одним из них, — резче ответил он и наклонился ко мне. — Я буду выше, и ты останешься рядом. Неважно, по своей воле или против нее…

***

Один день до свадьбы

В последнее время я сплю много, ненормально много. Вчерашний день практически не помню, кажется, ни разу не увидела Рейнера. Вот бы всегда так было. Может, он так занят тем, чтобы обобрать Лондон до копейки, что на жену времени не останется? Вряд ли. За тем ужином Маль ясно дал понять, что авантюра с замужеством очень нужна для развития его, с позволения сказать, «бизнеса». Значит, у меня не получится вечно отсиживаться в своей комнате. — Поднимай свой уважаемый зад, все готово, — донесся голос Ости из ванной комнаты. — Выкрутить кран я и сама могла, тебе не стоило… — Замолчи уже, — перебила она. Я так и не поняла, к чему ее мнимая забота, но вошла в заполненную густым паром комнату. Ее освещали два небольшие настенные бра у зеркала, будто Ости поняла, что мне не понравится идея обнажаться при более ярком свете. Избавившись от одежды, я быстро села в глубокую ванную. По поверхности воды бродили бутоны маленьких роз и островки пены, словно Ости специально переводила мыло, чтобы заполучить ее. Она придвинула пуфик к изголовью ванной и села, протянув руки к моим волосам. — Да зачем ты это делаешь? — шикнула я, не понимая, как принять хоть немного удобную и приличную позу. — Маль велел помыть мне голову? Я справлюсь, уверяю. — Это мое желание, — тише сказала она и перестала двигаться. — Знатным дамам же нравится, когда за них делают все подряд. Конечно, во многих богатых домах слуги помогают с водными процедурами. Они и одевают своих хозяек, и едва с ложечки не кормят, но со мной такого не было даже при родителях. Мама всегда говорила, что у служанок и без меня полно дел, нужно быть самостоятельной. — Мне не нравится подобное, — спокойнее ответила я и немного повернулась к ней, загораживая грудь рукой. — Ты странная. Злишься же, что я сбежала. Зачем со мной возишься? — Думала утопить тебя, чтобы не задавала глупых вопросов, — съязвила она и улыбнулась. — Двигайся, давай. Несмотря на колкости, Ости выглядела дружелюбнее обычного. Я все же легла так, чтобы ей было удобно перебирать мои волосы в воде. На бортике переливался маленький стеклянный пузырек, за которым потянулась Ости. — Что это? — с недоверием спросила я. — Когда-то за мной ухаживал один немец. Вкус на подарки у него посредственный, но однажды он привез это. В Германии называется «шампунем». Наносишь, и волосы как новые. Никакого противного мыльного скрипа, колтунов и прочей дряни. Говоря, Ости наносила на корни странную густую субстанцию. Я нервничала, пока ее пальцы не начали потирать кожу головы. Аккуратно и приятно, так, что захотелось прикрыть глаза. Запах миндаля разлился по темной комнате, вода чуть слышно шумела, пока тело расслаблялось. Я почти забыла, где и почему нахожусь, но Ости напомнила: — Ты улизнула из магазина с нижним бельем… Так боишься, что придется спать с Малем? Сердце забилось слишком быстро и лихорадочно, словно тонуло в теплой воде. Глаза забегали из угла в угол по чужой незнакомой ванной. Здесь все чужое, все плохое и причиняющее боль. Нет, нужно успокоиться. Истерики никогда ничего не меняют, только злят окружающих. Разозлят и Ости, которой, очевидно, плевать на меня и мои страхи. — Какая разница? — огрызнулась я и резко села. — У тебя кто-то был или нет? Пугает, что повторится плохой опыт, или сама близость? Казалось, в ее вопросах не было подвоха. Нет же, только казалось. Не может девушка, живущая бок о бок с гангстерами в секунду стать чуткой. Наверняка, все им доложит, чтобы лишний раз посмеяться за ужином. Я вылезла из воды, и, наспех обернувшись полотенцем, вбежала в спальню. Залезла под одеяло, пока холод колол кожу, и отвернулась. Выглядела жалко, но хотя бы не опустилась до слез. Ости тихо прошла по комнате и вышла, бросив напоследок: — Это не похоже на пустой каприз. Если захочешь рассказать, я буду не против. Какой же бред! Зачем-зачем-зачем она напоминает?! Зажмурившись, я сжимала в кулаках одеяло. Раз-два, раз-два, раз-два, только бы заснуть и подольше не встречаться с собственным сознанием, которое так и рвалось в прошлое. Я честно пыталась, но не вышло, и по обратной стороне век забродили старые мерзкие воспоминания…

***

Три года назад

Графство Глостершир

Период с мая по июль в светских кругах принято называть Лондонским сезоном, то есть временем самых громких и важных балов. В тот июнь мне было семнадцать. Не прошло и года с окончания войны, но на приеме в доме лорда Сомнуса Брэкстона казалось, что последний выстрел прозвучал лет десять назад. О ней вспоминали молодые и не очень люди с искусственными улыбками на лицах. Кичились, уверена, надуманными подвигами и фальшиво тосковали о погибших. Я была с дядей, который еще не успел окончательно растратить отцовское наследство. Рондент гордо подводил меня к своим бесчисленным знакомым. На платьях женщин сверкали камни, костюмы мужчин пестрели от наград. Дядя потратился на мой наряд и представлял каждому встречному не просто так. Я была дебютанткой — фактически, товаром на ярмарке бракосочетаний. Успокаивало одно — все прекрасно понимали, кто такой Рондент. Ползли слухи, что он распродает отцовских лошадей за бесценок лишь бы получить наличные здесь и сейчас. Мое появление здесь являлось чистой формальностью. Настроенные на женитьбу парни и их родители смотрели на меня снисходительно, переводя взгляд на более выгодные «предложения». Настало время первого танца, мужчины приглашали дам на фокстрот, а я, плохо скрывая радость, осталась в стороне с бокалом пунша. Наверняка, дома дядя будет рвать свои не особо густые волосы и объявит меня виноватой в том, что никому не приглянулась, но сейчас можно расслабиться. — Виктория, разреши представить: лорд Сомнус Брэкстон собственной персоной, — отрапортовал довольный дядя, подведя ко мне старика. У Сомнуса были седые длинные волосы, паутиной севшие на светлый пиджак. Кожа имела мало общего с человеческой — совсем бледная и такая сморщенная, чудом не слезшая с черепа. Он походил на мертвеца, на которого даже смотреть страшно, слушать — тем более. — Я крайне рад, что на моем приеме появился подобного рода алмаз, — голос-скрежет резанул уши, — но всякий алмаз нуждается в огранке. Не помню, ответила ли хоть что-то. Помню только, как его слюна осталась на тыльной стороне ладони, которую он поцеловал. Сомнус растворился в круговороте гостей. За большими окнами темнело, я была уверена, что совсем скоро вернусь домой. Настораживал лишь дядя, в глазах которого плескался яд. — Ты задержишься, милая, — шепнул он, когда гости принялись расходиться. — Вы опять надумали сыграть в покер? — скрестив руки, спросила я. — Я здесь ни при чем. Ты приглянулась хозяину бала, — дядя перешел на шепот. — Сделай все как полагается, и лорд щедро отплатит. — Что сделать? — Не строй из себя дурочку! — прошипел он, дернув меня за локоть. — Дорогой друг, к чему такая грубость? — сзади подкрался Сомнус. Как в тяжелом тумане я шла за ним по коридору. Позади оставался дядя, оглядываться на которого не хотелось, но и смотреть вперед, на узкие дергающиеся при ходьбе плечи — тоже. Ребра сжимали легкие от предчувствия чего-то страшного, пальцы холодели. В спальне стояла кровать с красным балдахином, тканью ползущим по полу. В подсвечнике на тумбочке горели две свечи. Казалось, что одна из них обжигала горло. — Мне так жаль твоих родителей, — едва ли не с насмешкой сказал он, снимая пиджак. — Тяжело, наверное, остаться без опеки в столь нежном возрасте? От его слов зубы переставали попадать на зубы. Я смутно понимала, что старику нужно от меня, но мышцы на руках и ногах инстинктивно сжимались. — Я хочу уехать, — тихо проронила и попятилась к двери. Его костлявые пальцы вцепились в запястье, дернув обратно. — Позже, Виктория, позже, — надменно проговорил он и толкнул меня на кровать. Спину царапал шелк, в глаза въедалась уродливая фигура лорда. Из-под расстегнутой рубашки торчали седые волосы на груди. От него тошнило, выворачивало, трясло. Слезы катились быстро и рьяно. Он пытался развязать мой корсет, пока я толкала его коленями. — Перестань дергаться или не выйдешь отсюда никогда, — гаркнул Сомнус прямо перед моим лицом. — Велю закопать тебя прямо в саду, дрянь, сойдешь за удобрение для цветов. Он придвинул меня так, что затылком ударилась о спинку кровати, и продолжил снимать платье. Сдирать. Сухими тонкими пальцами. Сомнус облизывал мою грудь и кусал, пока я выла, давясь слезами, и вертела головой. Он ударил. По щеке. По губам. Продолжил. Разве так со мной можно? Разве для этого я учила проклятый французский и слушала сказки о принцах и принцессах? Чтобы в семнадцать лет надо мной надругался какой-то старик? Его ладони оказались под подолом, который он так и не сумел снять. Лезли под белье, заставляя ноги дергаться. Пламя свечей размазывалось. Дрожащей рукой я дотянулась до тяжелого подсвечника и начала бить, не разбирая, куда. Бить и кричать, пока кожу разъедало от следов его пальцев. На руках оставались слюни и кровь старика. Он сыпал отвратительными словами и пытался меня остановить, но вскоре почти без чувств отполз в сторону. Я выбежала из спальни, забралась в чужую карету и только дома заметила, как на бедре застыл воск. От него остался шрам, который, видимо, не заживет никогда, как и воспоминания о той ночи. Дядя клял меня на чем свет стоит, бил, заставлял ночевать на чердаке неделю или больше. Ездил извиняться перед Сомнусом, тратил ужасные суммы на подарки ему. Мне даже жаль, что старик слишком дорожил своим добрым именем и не растрезвонил всему Лондону о безмозглой девчонке, которую лучше обходить за версту…

***

Настоящее время

День свадьбы

Сон не спас меня прошедшей ночью — я так и чувствовала руки старика, его голос, запах. Маль хотя бы моложе… Боже, неужели, это и вправду должно успокаивать? История повторится — человек, у которого есть власть, и я, у которой нет ничего. Только финал изменится, ведь с кольцом на безымянном пальце я уже никуда не убегу. Сейчас Ости закрепляла фату на уложенных волнами волосах. Если бы я увидела платье, в котором стояла, на ком-то другом, то, пожалуй, сочла бы его симпатичным. Мелкое кружево будто срасталось с кожей, вроде бы и скрывая, а вроде бы подчеркивая грудь; легкие рукава пересекали ленты, концы которых развивались при движении; от талии шел воздушный подол, доходящий до пола. Не было корсета и вырезов, только подходящий фигуре фасон в совсем не подходящих обстоятельствах. В зеркале — красивая девушка с переливающимся серебром на чуть опухших веках и искусственным румянцем. Короткие белые перчатки. Не самые удобные туфли. Терпимо. — Неплохо, — бросил Маль, войдя в комнату. — Ты не должен видеть ее, — сказала Ости ради приличия и сразу же отошла к окну. — Ага, — Рейнер вальяжно сел на стул. — Сначала церковь, потом пьянка. Я невольно подняла брови. Для заключения брака в стенах храма необходимо, чтобы священник три воскресенья подряд оглашал наши имена перед службой. Формальность, но ее всегда соблюдали, так как это — единственный шанс высказать свое несогласие по поводу союза всеми желающими. Я уже не говорю о том, что со всеми грехами, которые висят на Рейнере, его и близко к церкви подпускать не должны. Я была уверена, что мы просто распишемся в Ратуше. — Но прошла всего неделя. Как тебе удалось… — растерянно начала я. — Не представляешь, как все эти черти в рясах любят пожертвования на реставрацию. Конечно. Есть ли вопросы в этом ужасном городе, которые бы не решили деньги Рейнера? — Твое печальное лицо подходит для венчания, но после ты должна радоваться, — продолжил он. — Убеди себя, что очень ждала этот день. — Легко сказать, — чуть слышно проронила я и отвернулась. — Если ты считаешь, что мне принесет это удовольствие, то ошибаешься, — на выдохе ответил Маль, поднялся и остановился за моей спиной. — Каждый, кто будет присутствовать на свадьбе, должен поверить. — Это невозможно! — вспыхнула я и обернулась. — Всем и так понятно, что брак нужен исключительно для твоих дел. — Ты слишком высокого мнения о людях, Виктория, — снисходительно ответил Рейнер. — Они верят в страсть и охотно, потому что сами ей слишком часто поддаются и теряют голову. Он резко притянул меня за талию, так, что кожа вмиг начала гореть. — Даже самые правильные порочны. Пожалуй, больше всех остальных, — наклонился и тише продолжил Маль. — Просто подыграй мне. И выучи это. Отпустив меня, Рейнер протянул свернутый листок и ушел. Церковная клятва, самая обычная и совершенно не подходящая нам обоим. Ости выбрала серьги, не проронив ни слова, как и я. Даже на похороны собираются в более живой обстановке. Обычно люди говорят нарочно много, стараясь отвлечься, а у меня, вероятно, не осталось сил даже на такое элементарное притворство. Но они обязаны появиться, Рейнеру же нужна счастливая невеста. В церковь нас вез Ади на белой машине, по форме похожей на туфлю с длинным носом. Погода стояла непривычно хорошая. Обычно солнце украшает, а теперь подчеркивало недостатки. Грязные ботинки прохожих, выбитые стекла на первых этажах, старые доски, лежащие поперек тротуара и загораживающие невысыхающие лужи. То ли Ади ехал достаточно медленно, то ли я нарочно цеплялась за бликующие при свете дня детали. В салоне, напротив, — чисто, запах сладких духов Ости, безукоризненно белое платье. И все равно солнце жгло и раздражало глаза, даже в достатке, красоте и мнимом празднике. На площади возле собора Святого Павла толпились люди. Мельтешили, как муравьи перед куском сахара, с которым и правда можно было сравнить церковь. Светлый камень, россыпь колонн без единого скола и купол с золотым крестом на самом верху. Масштаб не влезал в поле зрения. Здесь не молились обычные люди, вопреки христианским догмам о том, что все мы братья. Я и сама внутри ни разу не была, лишь видела, как летом садовник ровняет травинку к травинке. Венчалась здесь исключительно знать, и то не вся, а наиболее значимая и признаваемая короной. Как только Рейнеру в голову пришло выбрать это место? Хотя, нет, это как раз понятно. Ему нужен вызов, наглый и немыслимый — преступник и обедневшая графиня в стенах, где клялись в верности короли и королевы. Не дав мне опомниться, Ости потащила меня по ступенькам. Из-за фаты я не видела лиц притихших людей. Впрочем, и не хотела никого видеть. Сердце забилось слишком быстро, стоило переступить порог собора. Ости и Ади будто исчезли. В нос бил запах ладана, ладони потели, к ним липли перчатки. Я застыла, будто даже от самого крохотного шажка, на меня бы упали громадные деревянные двери, оставшиеся за спиной. Стены в библейской росписи напоминали, насколько неправильна вся эта свадьба. На бесконечных рядах скамеек сидели гости. Замолчали. Некоторые оборачивались. Наверное, в таком состоянии я бы не узнала ни одного из них даже без белой поволоки перед глазами. Стало страшно и холодно. Бесконечная дорога бордовым ковром вела к алтарю. В конце — силуэт в черном, огромный и с широкими плечами. Маль. Шаг. Второй. Я смотрела в пол. Белое рассыпалось по красному. Казалось, что вот-вот подол платья испачкается, в него просочится проклятый ковер, так похожий на кровь. Только не плачь. Не плачь. Дыши. Я встала напротив Рейнера. Чувствовала, как все, до единого, смотрят на нас. Рядом оказался священник, и весь шум, шорохи, шепот исчезли. Будто церемония стоила не чемодан с деньгами, а чего-то большего, по-настоящему сакрального. Одни лгуны. Все. Абсолютно. Даже человек в рясе, зачитывавший строки священного писания без малейшей эмоции в голосе. Он же понимал, что венчает убийцу. И остальные понимали. И Рейнер, когда настало время повторять за священником проклятую клятву: — Я, Маль, беру тебя, Виктория, в законные жены, — начал он четко и механически, — чтобы с этого дня быть вместе, в хорошие времена и плохие, в богатстве и бедности, болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Обещаю… — выдержал паузу, показавшуюся мне издевательской. — Любить. Лелеять. Боготворить тебя. Рейнер стоял близко и бил каждым произнесенным словом в самый центр груди, как кулаком. Нельзя ведь так — прямо перед распятием — говорить о том, чего никогда не будет. Священник зачитал мою часть. — Я, Виктория, беру тебя, Маль, в законные мужья, чтобы с этого дня быть… Буквы заскребли пересохшее горло. Я замолчала, не веря, что это происходит взаправду. — Вместе, в хорошие времена и плохие, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас, — повторил священник, будто я была не в силах запомнить несколько предложений. Нет же, знала каждое, но насколько же больно стало выдирать звуки из горла. — Вместе… в хорошие и плохие времена, в богатстве и бедности… в болезни… в здравии, — морщась, выговаривала я. — Пока смерть не разлучит нас. — Обещаю любить, лелеять и повиноваться тебе, — продолжил он. И в этих стенах не равны. Мужчины не клянутся «повиноваться», только женщины. В нашем с Рейнером случае это — единственное правдивое обещание, которое нельзя не сдержать. Едва я приоткрыла губы, Маль убрал фату с лица. — Обещаю любить… — сглотнув, я подняла на него глаза, — лелеять и повиноваться… тебе. Он взял мою ладонь в свою, стянул перчатку. Безымянный палец обожгло золото кольца. Казалось, от него медленно отмирала рука. Я чуть не выронила кольцо побольше, но удержала, надела Рейнеру. Все. Искусственное таинство развеялось, люди заговорили слишком радостно и живо. Мы прошли в небольшую ризницу, расположенную за алтарем. На столе не было ничего, кроме нескольких бумаг и толстой книги, где расписался Маль, а потом и я. Читать смысла не было — вряд ли бы написанное успокоило хотя бы немного. Он молчал, лицо напоминало маску. Взял меня под локоть и вывел из собора. Солнце сверкало на лицах приглашенных и зевак, которые едва не перекрыли дорогу, чтобы понаблюдать за происходящим. Огромная толпа, ряды дорогих машин. Одни открывали шампанское, другие вставали по обе стороны от нас, бросая под ноги рис. Поцелуй обычно происходит на выходе из церкви. Достаточно щеки. Пожалуйста, пусть будет достаточно щеки. Маль берет меня за руки, его пальцы трут кружева перчаток. Лицо за несколько минут стало совсем другим. Ни следа отрешенности; взгляд человека, у которого кружится голова от победы. Он легко улыбается и на миг смотрит в толпу. Дышит чаще — я слышу. Доволен представлением. — Ну что, Лондон? — выкрикивает Маль, словно пьяный. — Встречай мою жену. Викторию Рейнер. Единственную и любимую. Ободряющие вопли, аплодисменты, звон бутылок. Из него бы вышел недурный актер — слишком живо верит публика. А он продолжает играть. Сминает фату на затылке, другую руку оставляет на спине. Губы бьются о губы, не дают дышать, бояться и думать. Рейнер слишком настойчивый, слишком уверенный в своих действиях, слишком сбивающий с толку, так, что я не успеваю почувствовать страха или отвращения. Он впивается глубже, язык уже в моем рту, горячо. Я ведь должна сгнивать заживо, а на деле жмурюсь и держусь за лацканы его пиджака. В его движениях нет ничего настоящего, может, поэтому я и не хочу убежать или защититься. Маль отстраняется, на его место приходит реальность с ужасно оживленными людьми. Мы идем к автомобилю, и они расступаются. Кричат что-то, некоторые дамы краснеют, другие — жадно смотрят, словно завидуют. Мы садимся на заднее, и крыша машины гармошкой ползет вниз. Водитель медленно пробирается сквозь толпу, а Рейнер обхватывает мое плечо, притягивая к себе. Его нос щекотно скользит по шее, заставляя улыбаться. — Взгляни на них, — шепчет он. — Сколько герцогинь и графинь теперь стыдятся своих стариков? И правда. Пара, стоящая ближе остальных, как кошка с собакой — дама в шляпе ворчит на седого мужчину, ниже ее на голову. Он теребит в руке трубку и что-то неловко отвечает. Один фальшивый, но непозволительный для высшего общества поцелуй, заставил это самое общество жаждать такого же. — Какие дураки, — вырывается у меня. — Скоро ты начнешь ругаться куда более грязно, — усмехается он. Как только автомобиль сворачивает с центральной улицы на соседнюю, Рейнер перестает меня обнимать, безучастно смотря на дорогу. Пожалуй, обман — не самая худшая участь из возможных.

***

Основная часть торжества проходила в ресторане, который когда-то принадлежал герцогу, сбежавшему во время войны в Америку. Теперь бальный зал с высоченными потолками в лепнине превратился в банкетный. Гости сидели за круглыми столами с белыми скатертями, мы с Рейнером — за прямоугольным, вдвоем. Стало бы проще, подсядь к нам Ости или даже Ади, но им была отведена другая роль. Они заставляли смеяться какого-то старого мужчину в дорогом белом костюме. Люди в целом походили на перемешанный бисер разных цветов, только отличие крылось не в наряде, а в происхождении. За каждым столом оказался один из гангстеров. Меня даже позабавило то, как знать сначала глядела на них с опаской, а после нескольких бокалов сама рвалась послушать, уверена, не самые приличные разговоры. Видимо, все мое напряжение осталось у алтаря. Я улыбалась, когда к нам подходил кто-то, выпивала, слушала джазовый оркестр. Уже не молодой музыкант с азартом мальчишки не отставал от саксофона, за фортепиано сидел длинный мужчина в очках, а солистка в темном платье улыбкой заигрывала с гостями. Наверное, это был известный состав, — вряд ли Маль выбрал другой, — но я не знала, ведь очень давно не посещала вечера с живой музыкой. После нескольких тостов Рейнер поднялся, чтобы обменяться любезностями с гостями. Он подводил меня к некоторым, не опуская руки с талии. Встречались друзья отца, которых я помнила со времен, когда едва начала ходить. Каждый выглядел добродушно, но даже не пытался узнать правду, намекнуть, расспросить, и от этого сердце скребло когтями. Я давно не жду помощи от окружающих, но их лица возвращали в прошлое, где дом, мамины цветы и пруд. — Повеселее, — сказал на ухо Маль, и его пальцы до боли впились в бок. Послушаться было тяжело, ведь впервые за вечер я увидела своих родственников. Я понимала, что они непременно явятся, но хотела бы отделаться парой дежурных фраз. — Дорогая, выглядишь великолепно, — с хищным прищуром сказала Элиза. — Впрочем, как и вся свадьба. Вы отлично постарались, Маль. — Благодарю, — сухо ответил он. — Великолепно, просто великолепно! — чуть ли не задыхаясь, проронил дядя. Ладонь Рондента неловко рассекла воздух, но не встретила рукопожатия от Рейнера. — Как чувствует себя Кира? — внимательно смотря на тетю, спросила я. — Как самый счастливый ребенок во всей Англии, — наигранно защебетала она. — Кажется, девочка и забыла о том, что у нее есть сестра. Новые наряды и игрушки творят чудеса! Я бы хотела, чтобы так и было, но, естественно, тетя лгала. Не могут эти бездушные люди позаботиться о ней как следует. Надеюсь, Рейнер разрешит увидеть ее в скором времени. Мы ведь договаривались. Музыка стала тише и медленнее. Освещение практически исчезло, лишь пламя свечей на столах подрагивало в такт мелодии. — Виктория, позволь украсть у тебя первый танец, — с важным видом проговорил Рондент. — Конечно, если муж позволит. Старый лицемер! Испортил жизнь мне и сестре, а теперь притворяется примерным дядей. Даже стоять рядом с ним противно, но куда деться? — Нет, — неожиданно ответил Рейнер. — Первый танец останется за мужем. Мы оказались в центре зала. Танцующие до этого гости разбрелись вдоль стен. Рейнер протянул руку. Собственная ладонь показалась совсем крохотной. Тела были близко, но не соприкасались. Маль вел нас четко, не ошибаясь ни на шаг, словно десятки раз танцевал вальс. Но как? Сомневаюсь, что Рейнер — любитель балов. Почему меня вообще это волнует? И почему так горячо от его ладони на спине? Он смотрел остро, как бы не разрешая отводить глаза от других, почти черных, в которых едва угадывались зрачки. Казалось, Рейнер рылся в моей голове, наводя там свои порядки. По сути, так и было: захотел — взял в жены; захотел — чуть не сжег заживо; захотел — закружил по залу, наполненному притворством. Это злило, как злило то, что я перестала сопротивляться. Кира все еще была далеко, такая маленькая, без единого любящего человека рядом, а я танцевала, задирая голову до боли в шее, лишь бы Маль не рассердился, что смотрю не на него. — Чем ты недовольна? — спросил он и закружил нас сильнее. — Ничем, — ответила я, стараясь успеть за ним. — Не лги, — на повороте я едва не споткнулась, и Рейнер прижал меня к себе. — Правда думаешь, что в прежней семье тебе было бы лучше? — У меня все еще одна семья. Моя сестра. — Как мило, — он отпустил меня, позволив сделать выпад и вернуться к нему. — И глупо. Нищая, ничего не понимающая в жизни графиня собралась воспитывать сестренку. — Зато ты все понимаешь, — шикнула я, нарочно наступив ему на ногу. — Пляшешь как шут перед знатью, улыбаешься им, показываешься примерным мужем. Нравится новая роль? — Не слишком ли ты осмелела, Виктория? — Рейнер сжал мои костяшки так, что к глазам подступили слезы. — Благодаря моим деньгам у тебя, да и у твоей сестры, есть шанс жить хорошо, действительно хорошо. Но я могу его отобрать у вас обоих. Музыка стихала. Он наклонил меня в заключительном движении так, что фата коснулась пола. — Подавился бы ты своими деньгами, — прошептала я, когда кто-то из гостей начал хлопать. — Ты так отчаянно стараешься разозлить человека, от которого зависит твоя жизнь, — возвышаясь надо мной, отвечал Маль. — В какой-то степени это интересно. Но больше раздражает, потому что ты не думаешь даже на пару минут вперед. Рейнер медленно поднял меня, зал переполнялся восхищением, умилением и завистью. Я умирала в его взгляде. — Прошу нас извинить, — проговорил он громко, едва не до эха. — Пейте, гуляйте, развлекайтесь, а молодым пора домой. Сами понимаете… Это было сказано развязно и с ухмылкой. Некоторые Вороны присвистывали, обрывки неприличных фраз долетали до ушей, пока Рейнер вел меня к выходу, вцепившись в запястье. Я проклинала себя за каждую произнесенную грубость. Держалась весь день, а тут… так глупо, так необдуманно. Хотелось задеть его, но зачем? Кому и что я доказываю? Что тоже человек, со своим характером и желаниями? Вероятно, теперь Маль докажет противоположное. Дальше вечер сменялся вспышками. Первая. Он запихнул меня в машину, подол прищемило дверью. Вторая. Ноги заплетались, пока Маль тащил меня в дом. Третья. Его спальня. Комната занимала весь последний этаж. Темные обои, кровать, стол, шкаф. Выделялась ванная на позолоченных ножках с небольшими перегородками по обе стороны. Я не могла отвести от нее взгляд. Насколько же Рейнеру плевать на какие бы то ни было нормы, раз ставит чертову ванную прямо в своей спальне? Или в нашей? Теперь я буду здесь постоянно. Мои вещи, мои слезы, мои просьбы, которые никогда не встретят понимания. Он отпустил запястье, подошел к кровати. Со спины казался еще больше, чем был на самом деле. Снял пиджак, кинул на пол. Резко. Злился. — Вряд ли хоть один гость заметил, что что-то пошло не так, — мой голос осип. Его короткий смех. Рейнер сел, и постель под ним прогнулась. Закурил. Начал рвано водить глазами по комнате и остановился на мне. — Сядь, — рявкнул он и хлопнул ладонью по своему бедру. Стопы жгло от каждого шага. И щеки. И грудь. Будто лезла в тот самый камин внизу. Когда приблизилась, Рейнер схватил за локоть и сам усадил к себе на ногу. — Здесь нет гостей, а ты все равно обязана меня слушаться, — он выдохнул дым прямо в мое лицо, я закашлялась, стало больно моргать. — Я не так часто заключаю честные сделки, но с тобой была именно такая. Я все в тебе купил, Виктория. Понимаешь? Я кивнула, и Маль стряхнул пепел на пол. Искры чернели на дереве. Несколько упало на подол. Лучше бы он загорелся. — Тогда какого черта, — Рейнер наклонился, и наши лбы соприкоснулись, — какого черта ты позволяешь себе называть меня шутом? Дело не в свадьбе, не в сраном танце. Как ты подумать могла, что тебе можно говорить подобное? Он провел рукой по моей спине и скользнул к бедру. Сжал ткань. Едва касался кожи, но мне стало больно от самого шороха. И от глаз, которые иглами смотрели в мои. Я не могла пошевелить губами, поймать хоть одну мысль из десятка, что беспорядочно мелькали в голове. Самая главная — эта ночь станет намного страшнее той, которая была три года назад. И будет повторяться. Потому что Маль купил. Все во мне купил. — Что? Ответить мне выше твоего благородного высочества? — отбросив потухшую сигарету, Рейнер обхватил пальцами мою челюсть. — Тогда снимай платье. Может, трахаешься ты лучше, чем оправдываешься. Он подтолкнул меня, чтобы поднялась. Ресницы дрожали, на них копились слезы. Рейнер почти лег, опираясь на локти, и смотрел. Оценивал, ждал, злился, а я дышала через рот и чувствовала, как воздух камнями забивает горло. Пальцы, будто свинцовые, еле дотянулись до молнии на спине. Она съезжала жутко медленно, куда быстрее с щек падали слезы. Я закрыла глаза. Он оказался рядом. Руки тряслись и пытались убрать его, которые все равно легли на талию. — Ты хочешь, чтобы я тебя раздел?