Часть 2

Когда четыре года назад ему сказали, что теперь он вместо сбежавшего Дазая будет наставником Акутагавы, Чуя почувствовал себя верблюдом из притчи. Тем самым, которого нагружали и нагружали — оперативная работа, бумажная работа, аналитика, внутренние расследования, все то, что раньше делал Дазай, а теперь делать было некому — и он как-то даже вывозил эту кучу обязанностей и еще пытался улыбаться; а потом сверху упало перышко — и каюк. Впрочем, Акутагава не был похож на перышко. Скажем так, сверху упал кирпич. Акутагава не был подарком уже тогда, когда Дазай притащил его в мафию. Это был типичный детёныш трущоб, диковатый и озлобленный, он никому не верил, отовсюду ждал подвоха и в любой момент готов был драться за свою жизнь и умереть, сжимая зубы на глотке врага. Предполагалось, что Дазай занимается его социализацией. Дазай в самом деле занимался и за два года значительно продвинулся, но только не в том направлении, какого от него ожидали. Если раньше Акутагава равно не доверял никому, то теперь он слепо подчинялся учителю и смотрел на него как на божество — и еще слегка опасался босса. Всех же остальных не ставил ни в грош. И, что самое неприятное, постоянно сравнивал нового учителя со старым. Чую тогда многие сравнивали с Дазаем. Черт возьми, он сам себя сравнивал с Дазаем. И хотя умом понимал, что сравнение всегда будет в его пользу — он-то по крайней мере не бросил своего напарника без объяснений и не свалил неизвестно куда! — все же где-то на задворках сознания непрерывно свербила мысль, что со всем, что он делает, Дазай справился бы лучше. И каждый раз, встречаясь взглядом со своим новым учеником, Чуя видел непоколебимую уверенность: да, Дазай лучше, а ты чмо. Это было сложное время. Он прошёл тогда все этапы, которые рекомендует проходить популярная психология. Начал с отрицания: «Подождите недельку, босс, я уверен, что этот придурок просто устроил себе мини-отпуск и скоро вернётся». Потом были гнев: «Да чтоб он сдох, чёртов ублюдок, вместе со своими отбитым щенком!» — и торг: «Босс, я готов взять на себя в десять раз больше работы, но пусть эту личинку социопата воспитывает кто-нибудь другой!» Так постепенно Чуя добрался до депрессии: «Он безнадежен. Я безнадежен.» — и там застрял надолго. Ему казалось, что ничего не меняется. Время шло, а Акутагава смотрел все так же нагло, отвечал все так же грубо и дерзко, все исходящее от учителя воспринимал в штыки и каждой репликой, каждым взглядом давал понять, что у него нет и не будет иных авторитетов, кроме Дазая. Чуя попеременно впадал в бешенство и в отчаяние, но продолжал, скрипя зубами, устраивать совместные тренировки, присматривать за Акутагавой на заданиях, таскать его по барам, по любому поводу спрашивать его мнения — чтобы он привык иметь свое мнение — вообще интересоваться им, раскручивать на разговоры и лезть в душу. Он уже не надеялся на результат и действовал из одного только бараньего упрямства. Иногда злость переполняла его, и тогда он начинал орать и радовался, если Акутагава орал на него в ответ. Его радовали любые проявления человеческих чувств. Потом — должно быть месяца через четыре после исчезновения Дазая — Чуя вдруг обнаружил, что сравнения с предшественником его больше не задевают. А еще чуть позже с удивлением понял, что Акутагава перестал их сравнивать. Многое с тех пор изменилось. Они оба изменились. Чуя предпочитал думать, что они стали друзьями. В себе, по крайней мере, он был уверен. И, как настоящий друг, он не смог остаться в стороне, когда в жизни Акутагавы появилась женщина. Женское сердце, как известно, слепо, и все же когда новая сотрудница Хигучи Ичиё начала выказывать очень робкие, но вполне однозначные знаки расположения к своему напарнику, Чуя сперва не поверил. Он знал, разумеется, что женщин неудержимо влекут опасные и эксцентричные мужчины (причем знание это было сугубо практическим, не сухая теория), но у Акутагавы эксцентричность слишком уж зашкаливала. Если в любой непонятной ситуации ваш первый порыв — покрошить окружающих в капусту, и если от вашего непрекращающегося покашливания у всякого, кто пробыл с вами в одном помещении десять минут, начинает першить в горле, то никакое черное пальто вкупе с романтическими худобой и бледностью не перекроют этих тягостных впечатлений… … Для Хигучи, однако, перекрыли. И вот уже три месяца вся Мафия с увлечением следила за этим пылким, но односторонним романом, а многие даже делали ставки на тотализаторе. Список вариантов был широк: от того, сколько еще проживет Хигучи, до имени будущего первенца. Чуя сперва тоже ограничивался ролью наблюдателя, но затем его начало тревожить отсутствие динамики. Время шло, однако ничего не менялось: Хигучи старалась изо всех сил, а Акутагава в ответ огрызался, хамил и срывал на подчиненной злость. Если бы действие развивалось в викторианском романе, подобная диспозиция со всей определенностью означала бы, что где-то под пальто, в сердце, полном гордости, предубеждения и темных страстей, медленно распускается цветок высокого и светлого чувства. Но Чуя слишком хорошо знал своего подопечного, чтобы обольщаться на его счет: если Акутагава с кем-то вел себя по-свински, он делал это из самой что ни на есть искренней неприязни. Так Чуя понял, что нужно действовать. Не то чтобы его сильно беспокоило личное счастье Хигучи. (Напротив, если бы беспокоило, логичнее было бы поскорее перевести ее в другой отдел.) Но Чуя давно уже искал способ ввести ученика в будоражащий мир взрослых отношений — и понимал, что выпавшей удачей надо пользоваться. Если не ковать железо сейчас, следующий шанс может представиться еще очень и очень нескоро. Мужская харизма Акутагавы, как уже говорилось, была не такова, чтобы женщины выстраивались в очередь. Проблема (размышлял Чуя) в том, что Акутагава с самого начала увидел в Хигучи напарника — навязанного напарника, о котором он не просил и в котором нуждался как в пятой ноге. Его негативная реакция была понятна. Если бы только ему удалось выйти за рамки этого первого впечатления и осознать, что на расстоянии вытянутой руки от него находится очень милая девушка, к тому же влюбленная в него по уши и готовая на все, то дальше — Чуя был в этом уверен — Акутагава бы отлично сориентировался сам. Но в силу несколько чрезмерной прямолинейности мышления (за четыре года наставничества Чуя поднаторел в том, чтобы подбирать корректные эпитеты к самым удивительным душевным проявлениям своего ученика) Акутагава не мог выйти за эти рамки. Кто-то должен был дать ему хорошего направляющего пинка. Над тем, как именно это сделать, Чуя раздумывал довольно долго. Направление в целом было понятно: нужно создать ситуацию, настолько пропитанную романтикой, чтобы даже такое полено, как Акутагава, что-нибудь да почувствовало. Но практическая сторона виделась как в тумане. Конечно, можно было пойти напрямик: Акутагава, в «Слезах феникса» на твое имя забронирован столик, пригласи туда свою напарницу и устрой ей романтический вечер со всеми вытекающими, это приказ, — но этот вариант Чуя оставил на крайний случай: помимо общей маразматичности ситуации его дополнительно беспокоило, что подобное директивное вмешательство в личную жизнь подопечного вызовет естественный протест и только усугубит отношение к Хигучи. Так что Чуя безуспешно ломал голову над другими, более щадящими методами… … А потом на глаза ему попался тот самый «бьюик». Это случилось позавчера. Служебный автомобиль слишком долго полз сквозь вечерние пробки, и в итоге Чуя почти бежал через гулкое и полутемное пространство нижней парковки к лифтам. Он опаздывал на совещание с главами региональных филиалов, был зол, прокручивал в голове список неудобных вопросов, которые собирался задать прямо с порога — и краем глаза заметил маслянистый отсвет на полированном крыле глубокого темно-синего цвета. Его взгляд зацепился за этот отблеск, словно якорь. Чуя замедлил шаг, повернул голову, а потом и вовсе остановился и развернулся весь целиком. Перед ним был двухдверный «Бьюик Роудмастер», модель 1954 года, и он выглядел так, словно только что сошел с конвейера. Забыв о надвигающемся совещании, Чуя медленно обошел вокруг, разглядывая знаменитые «мышиные норки» воздухозаборников, выступающие из корпуса крылья задних колес, безупречно-белые боковины шин. Знаменитая радиаторная решетка ухмылялась в свете флуоресцентных ламп, как пасть хромированного крокодила. Чуя протянул руку и погладил длинный хищный капот. Наклонился и заглянул в салон. Ключ торчал в зажигании. «Бьюик» не принадлежал кому-то из сотрудников, помешанному на винтажных автомобилях, а находился в собственности мафии. Он был так хорош, что на миг Чуя почти поддался искушению забить на все дела и немедленно проверить, как эта лошадка бегает. Он даже взялся за ручку водительской двери, но все же пересилил себя: на собрании он собирался растоптать и уничтожить (сначала в репутационном плане, а там уж как пойдет) главу осакского филиала, и удовольствие, которое обещал ему этот план, в тысячу раз превосходило радость от сколь угодно приятной поездки. Но «бьюик» запал ему в душу. Эта машина была создана для счастья. Ее облик рождал перед мысленным взором картины несколько тяжеловесной, старомодной романтики из фильмов «золотого века» Голливуда. В таком «бьюике» нужно мчаться по петляющему шоссе среди пейзажей редкой красоты, смеяться, пить шампанское и целоваться с Одри Хэпберн. Хигучи, при всем к ней уважении, не вполне дотягивала до Одри Хэпберн, но, с другой стороны, из Акутагавы тоже вышел бы довольно посредственный Хамфри Богарт. Они стоили друг друга, и хитроумный план насчет посылки, которую надо доставить в онсэн «Журавлиная песня», сложился в голове Чуи в мгновение ока. Роль посылки играла надежно устроенная на заднем сиденье корзина с провиантом. К сборам этой корзины Чуя подошёл с большей ответственностью, чем иная мать — к сборам портфеля сыну-первокласснику. В корзине лежала бутылка отличнейшего игристого Moet and Chandon. Вряд ли Хигучи по достоинству оценит этот напиток (а Акутагава не оценит точно, тут можно не сомневаться), но Чуя хотел, чтобы на первом свидании его подопечного все было идеально. Поэтому вдобавок к бутылке он положил в корзину пластиковые бокалы — ибо хлебать Moet and Chardon из горла было бы подлинным кощунством. Шампанское нужно будет чем-то закусывать, поэтому ещё Чуя добавил в корзину багет, сыр, паштет и колбасу. А на самое дно, под паштетом, пристроил презервативы. Две упаковки. Вторую — на всякий случай, если с первой у Акутагавы что-то пойдёт не так. Вероятность, что что-то пойдёт не так, была отнюдь не нулевой, и Чуя всерьез раздумывал, не добавить ли в корзину ещё какое-нибудь иллюстрированное руководство, вроде тех, что раздают школьникам на уроках полового воспитания. Акутагава школу никогда не посещал и, весьма вероятно, его познания в этой деликатной области зияли пробелами. Но затем Чуя решил, что это излишне: если в решающий момент Акутагава, вместо того чтобы действовать по наитию, погрузится в чтение технической литературы, это полностью убьет романтику и испортит свидание. Нет, пусть разбирается сам. В конце концов, Хигучи производила впечатление совершенно нормальной девушки, и Чуя верил, что вдвоём они как-нибудь справятся. Начало операции прошло идеально. Акутагава что-то заподозрил, но поделать ничего не смог. Пружина сработала, ловушка захлопнулась, и двое голубков, ещё не подозревающих о том, что они голубки, благополучно отбыли навстречу романтическим приключениям. Чуя надеялся, что и дальше у них все пойдет как по маслу. Он так гордился своим планом, что, поскольку в лифте никого больше не было, скорчил одобрительную рожу своему отражению в зеркальной стене кабины, показал большой палец и с чувством сказал: — Чувак, ты крут! Смог бы Дазай сделать что-либо подобное для своего ученика? Ха! Лифт стремительно вознес его на самый верх здания, и Чуя, миновав пустую в этот час приемную, беспрепятственно проник в святая святых Портовой Мафии. — Заняты? — спросил он от порога. Мори поднял глаза от кипы бумаг, которую просматривал. — А, — выразил он искреннюю радость от встречи со своим заместителем. — Вот и ты. Угадай, что я читаю? — Отчеты? — Чуя пересек кабинет и рухнул в кресло возле окна. Ему нравилось смотреть на ночную Йокогаму с такой высоты. — В 13:47, — продекламировал Мори с выражением, — отряд «Черных ящериц» прибыл на место и оценил обстановку. Противник располагал значительным превосходством в живой силе и занял удобную с точки зрения обороны позицию. Кроме того, соответственно донесению аналитического отдела, по меньшей мере четыре вражеских боевика обладали способностями атакующего характера… — Обратите внимание, — вставил Чуя, — ни одной орфографической ошибки. И все запятые на местах. -… Согласно протоколу наши оперативники начали рассредотачиваться по территории, чтобы затем одновременно открыть огонь из нескольких точек. На командире группы господине Акутагаве лежала задача провести отвлекающий маневр. Он выступил вперед. Полы его пальто развевались, хотя никакого ветра не было. Аура смерти и разрушения, окутывающая его высокую и стройную фигуру, была так сильна, что на него нельзя было смотреть без содрогания. Он поднял руку, и хищные лезвия Расёмона устремились на поиски добычи. Воздух наполнился криками ужаса и боли, но ни один мускул не дрогнул на бледном лице… — Мори прервался, вздохнул и спросил: — Акутагава подписывает эту графоманию, не читая? — Видимо, да, — сказал Чуя. — И слава богу. — Да, — кивнул Мори. — Я бы тоже не хотел это читать. Видишь ли, мой мальчик, если бы мы подрабатывали изданием романов в мягких обложках, эту макулатуру еще можно было бы как-то пристроить к делу. Но ведь здесь даже нет хэппи-энда и никто не женится в конце! — Вы не поверите, босс, но я к вам как раз по этому поводу, — ответил Чуя с энтузиазмом. — Хэппи-энд уже не за горами. Вот послушайте, какую штуку я только что провернул… Он осекся. Снаружи послышались торопливые шаги, затем дверь распахнулась, и на пороге возник Хироцу. Кабинет босса — не то место, куда можно вот так ворваться, обнаружив, что тебе не выдали премию или что туалет на пятом этаже опять засорился. Поэтому даже если бы Хироцу сохранял внешнее спокойствие, все равно его появление не предвещало бы ничего хорошего. Но он не сохранял внешнего спокойствия. Его обычно прилизанные волосы растрепались, бабочка съехала набок, а монокль вывалился из глазницы и болтался на шнурке. Он явно только что бежал со всех ног. Что-то плохое случилось, подумал Чуя. Он и не заметил, как оказался на ногах: чувство близкой беды выбросило его из кресла, словно пружина. Что-то очень-очень плохое. На нас напали? Нас предали? — В чем дело? — спросил Мори совсем другим, напряженным голосом. — Проклятая машина! — выдохнул Хироцу. — Она исчезла!