4.Разбор завала

— Ма-а-ам, а курицам не грустно, что у них забирают яйца? Они же их высиживают-высиживают, а потом яйцо забирают. Мне бы было грустно, если бы я был курицей. Хотя я не курица, а мальчик. А как вообще курицы думают? Они же не умеют разговаривать, или они говорят на своём языке, который мы не понимаем? Тогда они думают на курином. О, а если…       Хана потеряла нить этого монолога о пернатых ещё где-то со второго предложения. Она же просто приготовила простой омлет им на завтрак, а Денки поднимает такие вопросы, о которых ей бы даже в голову не пришло бы задумываться. А ведь думать её теперь нужно о многом. —… Тогда мы бы смогли понимать друг друга! У меня бы мог появится друг-курица. Мы тогда сможем столько всего весёлого сделать, например…       Не прошло и двенадцати часов её новой жизни. Пусть официально Хана всё ещё жена Сатору, но, после того как те роковые слова были произнесены вслух, отступать было поздно. Так. Работа. Детский сад. Развод. Три пункта, а столько мороки. Женщина откинулась на спинку стула и закрыла глаза руками. Она этой ночью поспала два часа от силы. Сначала страх перед переменами, следом радость, а потом и чувство вины с никчемностью не давали ей уснуть. —… Блин, но тогда я не смогу больше есть курятину. И твои омлеты…       Хана отодвинула руки от глаз и начала на них смотреть. Эти руки делали все то же самое что и обычно, но выглядели как новые. Кажется, она самую малость сходит с ума. На её лице появляется нервная усмешка. Так странно она себя чувствует в первые в жизни. Это и есть «свобода»? — Мама! Ты меня не слушаешь!       Обиженный голос сына резко швыряет Хану обратно в реальность. Прочь от экзистенциальных вопросов, прямиком к Денки и… Курицам… — Я слушала тебя. Просто немного отвлеклась.       Небольшая ложь добавилась к той куче недосказанности. И ведь когда-то ей придется поговорить с Денки о том что происходит с их семьей. А за эту небольшую ложь Хане совсем не стыдно. Ну, разве что чуть-чуть. Для того чтобы выслушать всё, что извергает из себя эта светлая небольшая головка, нужно быть сверхчеловеком, Хана мать, но всё ещё обычная женщина. — Правда? — Да, правда.       Обиженное выражение на лице напротив тут же исчезло и ребенок принялся наконец за свой завтрак. Молчание длилось недолго, ведь тут же пошел пересказ какого-то странного мультика, который вчера посмотрел Денки в интернете. С такой кучей подробностей, что основная линия сюжета теряется. Хана искренне пытается вслушиваться и даже задаёт уточняющие вопросы, ответы на которые Денки, кажется, выдумывает.       После завтрака нужно снова приниматься за дела. Хана открывает свою почту, чтобы в сотый раз проверить ящик. Одно новое сообщение. И это не спам и не рассылка. Оно от ателье, в которое женщина ходила устраиваться пару дней назад. По выражению лица управляющей, что заодно и нанимала новых сотрудников, было понятно — Хана ей не очень понравилась. А то самое " мы вам перезвоним» вообще заставило подумать, что её вовсе списали со счетов.       Палец замер над иконкой нового письма. Вряд ли Хана была настолько плоха, что спустя два дня ей решили написать письмо с оскорблениями или что хуже, с подробным и лаконичным описанием причин почему она им не подходит.       «Уважаемая Каминари-сан, мы вас уведомляем, что вы наняты на…»       Хана резко убрала телефон от себя и положила его экраном вниз. Сердце забилось быстрее, но не от страха, как обычно, а от внезапно появившейся надежды. Вдруг ей показалось? Она медленно поднесла телефон обратно к глазам. Не показалось.       На секунду в Хане вспыхнула радость. Она нашла работу! Она ещё что-то может! Но потом подкрались сомнения. Почему выбрали её? Все ещё ясно стоит перед глазами образ недовольной управляющей, женщины лет сорока с уже начавшими появляться морщинками. Неужели остальные кандидатки были настолько плохи, что выбрали именно Хану?       Она начала мотать головой. Нет, всё наконец-то начало идти хорошо, Хана должна радоваться, а не накручивать себя. — Мама, ты сегодня странная.

***

      Её новую управляющую зовут Такахаси Мико. Они списались этим же днем в LINE и обсудили организационные вопросы. Хану попросили выйти на работу как можно быстрее, не позднее чем до конца этой недели. А значит, чтобы решить проблему с детским садом у неё осталось два дня. Но не зря же она последнее время носилась повсюду с Денки на спине ( иногда буквально, потому что бывало, что он сильно уставал или просто отказывался ходить сам из детской вредности). В округе было два частных детских сада с удобным расположением. Место есть только в одном. Как по секрету рассказала одна из нянечек, отец того семейства, что ранее занимало место, сильно заболел, и им пришлось переехать. Хана всегда считала себя добрым человеком, и она искренне пыталась не радоваться болезни другого.       И как всегда всё упирается в деньги. Аренда, коммунальные услуги, прочие необходимые расходы на жизнь, теперь ещё и сад. Её средств хватило бы на то, чтобы прожить так пару месяцев, а потом началась бы настоящая и жестокая борьба с тратами.       Хана посмотрела на Денки, который размазывает краску по новому альбому. Больше рисования ему нравилось играть с красками, мешая цвета пальцами прямо на бумаге. Она не хотела, чтобы её сыну пришлось расти в тяжелой экономической обстановке. Если только… Алименты. И ведь логично, разведенные мужчины платят своим бывшим женам и детям. У Сатору явно должны быть деньги на это, он точно не обеднеет. Вот только Хана слышала так много историй, в которых отцы всячески уклоняются от уплаты алиментов. Остается понадеется, что она вышла замуж не за настолько подлого человека.       Глубокий вдох, глубокий выдох. Женщина берет телефон и пишет Сатору: «Привет. Нам нужно поговорить об условиях развода, прежде чем подавать документы. Встретимся завтра после обеда». Просто взять и позвонить ему она не могла, боялась дать попятную, если услышит его голос. Он должен встретится с ней, Хана знает, что в эти дни он свободен после обеда.

***

— А мне точно нужно туда идти?       Денки, хорошо собранный, опрятно одетый и причёсанный, стоит на пороге детского сада. Это небольшое приятно выглядящее здание, с игровой площадкой на территории и кучей милых рисунков на асфальте и стенах, должно по идее привлекать детей. Мимо них то и дело проходили взрослые с детьми, которые уже давно всё здесь знали и понимали куда им нужно идти. Хана же ходила туда сюда, пытаясь понять где же нужная группа. — Да, Денки. Я же говорила вчера, мне нужно идти на работу, ходить по делам. А оставить тебя дома одного я не могу. — Почему? Я уже большой и справлюсь сам. Я умею греть еду в микроволновке.       «Да, а ещё с особым интересом играть с проводами, розетками, и пытаться попробовать электричество на вкус.» Хотела сказать Хана, но промолчала. — Я уверена что тебе здесь понравится. Смотри, как много детишек твоего возраста вокруг. Ты наверняка подружишься с кем-то и вы будете вместе играть. — Но я хочу играть с тобой! — Начал хныкать мальчик. — Денки. — Хана произнесла строже. — Будь хорошим мальчиком и слушайся меня. Я вернусь за тобой вечером, понятно?       Он поджал губы и молча кивнул. Хане тут же захотелось его обнять и приласкать, но она сдержалась, её правда стоило быть с ним строже.       После быстрого разговора с воспитательницей и прощания с Денки, она сразу выбежала на улицу и бросилась в сторону ближайшей станции метро. Имя и внешность воспитательницы Хана не смогла запомнить. Её мысли мигом переключились на другое, стоило ей только дать Денки на чужое попечение. Она шла так быстро, что ноги начинали болеть. От мысли о том, что ей предстоит сейчас сделать, дыхание лишь сильнее сбивалось. Пока горел красный свет светофора, женщина прикрыла глаза. Её собственный болезненный стон, боль в области щеки, бутылки от пива разбросанные по всей комнате, а ведь она недавно убиралась. Свет в комнате угрожающе начинает мигать. Сатору что-то кричит, но она не может разобрать его слов. Словно он орет что-то на другом языке. Плач Денки. И перед глазами картина как Сатору грубо дергает и тянет их сына за волосы, крича что-то ему прямо в лицо. Её всепоглощающий страх, такой что отнимает все силы и обездвиживает руки и ноги. Чувство вины.       Раздался сигнал светофора, Хана вынырнула из воспоминаний о том дне, когда она впервые поняла, что в опасности не только одна. Спина под её рубашкой неприятно взмокла. Ей хотелось остановиться, но она зашла слишком далеко чтобы пойти назад.       На станции метро есть зеркальные колонны. Всё время до прибытия поезда Хана проводит у зеркала, поправляет прическу, заново наносит помаду. Ей не хотелось сегодня выглядеть блекло и неряшливо. Она даже достала мамины золотые серьги. Не сказать, что Хана выглядела сногсшибательно, но достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя уверенно в этом плане.       В поезде она перечитывает сайты с советами как правильнее заполнять бумаги для развода, но в голове словно ничего не откладывается.       И вот через двадцать минут Хана уже стоит напротив хорошего кафе со странным молодежным названием. Оно совсем рядом с работой Сатору. В отличие от неё, он всегда пунктуален, так что он уже внутри, она в этом не сомневалась. Последний порыв уйти был преодолён. Она открывает дверь.       Ей тут же машет рукой из дальнего столика давно знакомый мужчина, который сейчас выглядит незнакомцем. На негнущихся ногах она подходит к столику и садится. Перед ней почти остывшая чашка её любимого латте. Маленькая чашка с доппио Сатору уже была пуста. Хане стоит огромных сил поднять глаза и посмотреть Сатору, нет, не в глаза, на лицо. — Как всегда опаздываешь, Хана.       Оставив эту фразу без ответа, она достает из сумки бумаги и две ручки. — Начнем, Сатору.       Оба перечитывают свои копии договоров о взаимном расторжении брака по несколько раз. Хана украдкой бросает взгляды на мужчину, неужели он правда спокойно даст ей уйти от него? Ничего не выдаёт подвоха, тот спокойно читает свои документы, на лбу между бровей есть небольшая складка, но она появляется там всегда, когда он что-то сосредоточенно читает. — Права опеки у тебя… — тихо проговаривает Сатору, заполняя бланк. Хана старается не выглядеть радостной. Он правда отдает ей права! — Право посещения… Раз в неделю. По субботам. С ночевкой, но не думаю что я буду забирать его к себе каждую неделю.       Ах да, точно. За облегчением и переживаниями она совсем забыла об этом пункте. Хана прикусывает щеку. Она не имеет права запрещать им видится. Можно было бы попробовать в суде доказать что Сатору может предоставлять опасность для Денки, что он нестабилен, но у неё попросту нет такой возможности. И они оба это знают. Во рту внезапно становится так сухо, что холодный латте совсем не помогает. — Знаешь, тебе ведь вовсе не обязательно… — Как так, Хана? Это же мой единственный сын. Конечно я хочу его видеть. Ты же не собираешься нас с ним совсем разлучать? — Спрашивает Сатору уже с нажимом. Всё внутри Ханы сворачивается в узел. — Нет…       Следующий важный пункт от которого зависит многое. Алименты. Хана не знает как лучше ей преподнести свою позицию по этому поводу. Обычно алименты фиксированные и составляют от сорока до двадцати тысяч йен в месяц. Сатору не дал ей возможности успеть сказать что-либо. — Ставь здесь прочерк. Или нуль. Чего так смотришь? Ну ладно, давай напишем символические десять тысяч. Правда не знаю чем они тебе так помогут.       Хана сжимает кулаки под столом и выдавливает: — По закону… — По закону мы можем договориться о любых условиях. Но ты же хочешь просто развод, а не суд, так ведь? — Сатору начал звучать так, словно ему становится скучно объяснять ей всё как ребенку. — Так что без глупостей. Ты получаешь сына и развод. Я могу его навещать. А насчет денег, ты ведь сама так стремилась доказать что взрослая и ответственная. Ну и вот. Деньги это очень ответственно и по-взрослому.       Хана чувствует, как от лица отливает кровь. Она понимала что не стоит ждать щедрости, но ей даже думать не хотелось, что Сатору правда захочет оставить её совсем уж без алиментов. Все слова словно разбежались от неё. Что ей сказать чтобы исправить ситуацию? Если Хана хорошо попросит, может ли он изменить решение?       Внезапно суровое лица Сатору преображается. На его лице появляется ласковая улыбка. Он кладет свою руку на плечо Ханы и достает её руку из-под стола. — Ну-ну, я пошутил. Как я могу быть таким жестоким? Чего же ты, поверила что-ли, глупая? Будет тебе пятьдесят тысяч в месяц .       Сатору внезапно стал говорить таким ласковым и нежным голосом, каким говорил, когда они раньше ходили на свидания, и когда она исполняла свой супружеский долг в их постели. Он держал свою теплую и широкую ладонь на холодной тонкой кисти Ханы и поглаживал её своим большим пальцем. Женщина зажмурилась, ей казалось что вот-вот и её руку ударит электричеством. Её испуг не скрылся от темно-серых глаз Сатору. Он медленно отстранился. Спросил немного обиженным тоном: — Нельзя? Ты же все-таки всё ещё моя жена. И сейчас я и так пошел на большие уступки.       Хану мутило, Сатору часто касался её, что логично ведь он муж. Но впервые ей было настолько тошно от простого прикосновения. Его голос звучит так, словно она его сейчас обидела своим поведением. И ведь он правда изменил своё решение в её пользу. Нет, стоп. Он же жестоко пошутил над ней. Или шутка просто показалась ей жестокой? Сатору смотрел на неё так мягко. Что делать? Какую эмоцию отразить на лице?       Уголки губ по привычке поползли вверх. Она улыбнулась, нервно и неискренне. Просто потому что не знала как реагировать иначе. Просто не умела. Голос был словно не её: — ха-ха… Да, прости.       В одной из последних колонок бланка было написано острым почерком Сатору: В случае ненадлежащих условий, право опеки переходит к Каминари Сатору.       Документы подписаны, осталось поставить печать в министерстве. Сатору расплатился за них обоих, и из этого сделав жест своей великой доброй воли. Но как только они вышли из кафе, он сел в свою машину, на которой ещё недавно они катались все вместе, и сказал: «Встретимся в министерстве», затем просто уехал. Хана снова пошла на станцию метро.       На удивление дальше всё происходило быстро, Хана даже не успевала всё осознать. Раз и они уже перед работником министерства со своими печатями в руках. Всё время после того как они покинули кафе, Сатору вёл себя так, словно не знал эту женщину, с которой прожил шесть лет.       Две печати. Несколько штампов. Просто чернила на бумаге. И Хана больше не жена Сатору. Сатору больше не муж Ханы.       Хана ждала какого-то чувства триумфа или свободы, но ощущение словно её окунули в грязь не проходило. Она даже не заметила как ушел теперь уже её бывший муж. На улице начало жаркого лета, а ей холодно. Всё ещё подрагивающими пальцами она проверила время в телефоне. Пора забирать Денки.

***

      Ох. Кажется она оставляла в саду совсем другого ребенка. В неё с радостным криком: «Мама-а-а» врезается лохматое маленькое чучело с испачканной в краске мокрой одеждой и с сияющей улыбкой. Тут же на неё обрушивается водопад из слов, слова скакали и словно набрасывались друг на друга. — Мы с Хирото-куном и Саякой-чан играли в больницу! Я был врачом, представляешь, вот как самый настоящий врач давал таблетки и перевязывал раны. Смотри, вон там сидит Саяка-чан, а Хирото-куна уже забрала его мама. А ещё мы рисовали животных. Я рисовал бобров, потому что они крутые. Я хотел нарисовать Пикачу, но Ино-сан, сказала что нужно рисовать настоящих животных. А на обед мы ели…       Её сын прямо тогда стал говорить о каких-то своих детских вещах. Прямо как тогда Хана не понимала и не вслушивалась в то, что он говорит. Но этот момент определенно был лучшим за этот день. Впервые за эти сутки Хана по-настоящему улыбнулась.