Глава 2. Ссора

Дождь застилал панорамные окна пентхауса сплошной серой пеленой, превращая огни Роппонги в размытые пятна. В гостиной царил беспорядок — опрокинутый столик, осколки хрустальной пепельницы на полу, в воздухе витал запах дорогого виски и гнева. Ран стоял посреди этого хаоса, грудь вздымалась от ярости. Его идеальная укладка была испорчена — черно-фиолетовые пряди падали на лоб. Фиолетовый пиджак он скинул давно, рубашка была расстегнута, обнажая не только татуировку на шее, но и начало другой — на груди. «Ты что, совсем ох**ла?» — его голос был хриплым от крика. — «Ты думаешь, твой папаша, старый ублюдок, может ставить мне условия через тебя? Ты ему передала те цифры?» Киёми стояла у стены, прямая и недвижимая, как статуя. На ее щеке алел свежий след — он швырнул папку с документами, и уголок задел ее по лицу. В ее глазах не было страха. Там пылал такой же огонь, что и в его. «Я не ваша почта, Хайтани. И не ваша вещь. Если у вас есть претензии к моему отцу, решайте их с ним. А не пытайтесь ломать меня». «Я тебя сломаю, если захочу!» — он рванулся к ней, снова нарушая дистанцию, дыша ей в лицо. — «Ты здесь, в моих стенах, запомни это, наконец». «Ваши правила — это детские истерики и погромы?» — ее голос дрогнул, но не от страха, а от презрения. — «Вы кричите, как мальчишка, которому не купили игрушку. Вы думаете, что страх — это уважение? Что боль — это власть? Вы ничем не лучше моего отца». Эти слова попали в цель точнее любого удара. Ран замер. В его глазах что-то щелкнуло. Вся показная ярость исчезла, сменившись чем-то холодным, животным и по-настоящему опасным. «Я покажу тебе, в чем настоящая власть, принцесса», — прошептал он, и в его голосе не было ни капли прежнего пафоса. Он не ударил ее. Он схватил ее за лицо, его пальцы впились в ее щеки, заставляя ее смотреть на него. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим насквозь. «Ты дрожишь», — он провел большим пальцем по ее нижней губе. Дрожь была мелкой, предательской, и она ненавидела себя за нее. «От ярости», — выдохнула она, пытаясь вырваться. «Ври себе дальше». Их губы встретились не в поцелуе, а в сражении. Это не было проявлением нежности. Он был груб, его язык захватывал ее рот, его руки срывали с нее шелковую блузку, и звук рвущейся ткани потонул в шуме дождя за окном. Она отвечала ему с той же яростью, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя красные полосы на коже, ее зубы укусили его нижнюю губу до крови. Медный привкус распространился у них во рту. Он поднял ее на руки, и она обвила его ногами вокруг талии. Он понес ее в спальню, не разжимая объятий, и они рухнули на огромную кровать, сбивая с нее подушки. Его кольца были холодны на ее горячей коже, когда он сдирал с нее остатки одежды. Ее пальцы рвали пуговицы на его рубашке, и вот уже его голая грудь прижалась к ее груди, кожа к коже, жар к жару. Не было нежных слов. Были только прерывистые дыхания, хриплые стоны, его имя, вырвавшееся у нее из горла, когда он вошел в нее резко, без предупреждения, заполняя ее, заставляя забыть обо всем — о ненависти, о договоре, о двух враждующих кланах. Он смотрел на нее, и в его фиолетовых глазах, всегда таких насмешливых, была чистая, незамутненная одержимость. Он видел, как маска холодности на ее лице треснула и разлетелась вдребезги, оставив только сырую, животную страсть. И это зрелище было для него дороже любой победы. Когда волна накатила на нее, она закричала, глухо, закинув голову, и ее тело содрогнулось в его объятиях. Он последовал за ней через мгновение, с ее именем на губах, которое прозвучало не как насмешка, а как признание. Тишину нарушал только их тяжелый, выравнивающийся ритм дыхания и стук дождя по стеклу. Он лежал на ней, не двигаясь, его вес прижимал ее к матрасу. Его лицо было спрятано в изгибе ее шеи. Она чувствовала, как бьется его сердце — так же бешено, как ее собственное. Он медленно поднял голову. Его губы были распухшими, на нижней — запекшаяся капля крови. Он смотрел на нее, на ее растрепанные волосы, разметанные по подушке, на царапину на щеке, на ее потемневшие, огромные глаза. Он не сказал ничего. Просто провел пальцами по ее виску, сметая прядь волос, зацепившуюся за ресницы. Жест был неожиданно бережным, почти нежным. И от этого в горле у нее встал ком. Он откатился от нее на спину, уставившись в потолок. Она перевернулась на бок, спиной к нему, притянув к себе разорванную простыню. Между ними лежала пропасть в сантиметр, которая теперь казалась шире, чем весь Токио.