Глава IV. Город, который дышит

«Иногда город — это не место. Это ты сама, застрявшая между вчера и никогда.» Она проснулась от холода. Под ладонями — не асфальт, а что-то мягкое и влажное. Пыль осела, туман растворился, открывая мир, который больше не подчинялся никакой логике. Улицы не было. Вместо неё — длинный коридор, составленный из фасадов домов, плавно переходящих один в другой, как лоскуты сна. Окна запаяны стеклом, а за некоторыми мелькали короткие фрагменты её прошлого: свет бара, смех, глаза того, кто уже никогда не вернётся. Каштанка осторожно поднялась. Под ногами было тепло — будто город дышал снизу. Она прошла несколько метров, и шаги начали отдавать эхом с запозданием, словно другая «она» шла рядом, чуть позади. — Ты знала, что это не сон, — раздался голос из темноты. Она остановилась. Голос был её собственным — только старше, уставший, словно из другого времени. Туман перед ней сгустился, образуя силуэт женщины. Ту самую фигуру, что когда-то сидела у барной стойки, шутила, бросала колкие фразы, говорила лишнее. — Не начинай, — хрипло сказала Каштанка. — Это всё ложь. — Тогда почему ты помнишь каждое слово? — усмехнулась призрачная двойница. — Ты не замолкала даже тогда, когда следовало молчать. Стенки вокруг сдвинулись, сливаясь в новую улицу. Это был её старый дом. Тот самый подъезд, те же двери. На коврике — пара мужских ботинок. Она не хотела их видеть. Каштанка сделала шаг назад — и под ногами ощутила не пол, а деревянные доски сцены. Вокруг — тьма. Впереди — театральный зал, заполненный безликими силуэтами. Они сидели молча, пока прожектор выхватывал из темноты её фигуру. — Зритель ждёт признания, — прозвучал холодный голос из глубины зала. На заднике сцены зажёгся большой экран. На нём снова она — только другая: моложе, увереннее, дерзкая. Она смотрела прямо в камеру и произносила: — Я не жалею. — Я делала, что хотела. Существо с руками — то самое, что она видела в кинотеатре, — теперь стояло сбоку, будто суфлёр. Руки сжимались и разжимались в ритме её дыхания. Они будто ждали момента, чтобы зааплодировать. Каштанка опустила голову. Пальцы дрожали. — Это прошлое. Я не хочу смотреть. Мир вокруг загудел. Лампы замигали. Из динамиков прорезался скрежет, медленно превращаясь в шёпот множества голосов: — Ты сама пришла сюда. Чтобы посмотреть. Сцена растаяла. Она вновь оказалась на улице. Но теперь весь город шевелился. Стенки дышали, тротуары пульсировали, как живое тело. В окнах появлялись глаза — не человеческие, сияющие, будто подсвеченные изнутри старыми лампами. Она шла сквозь этот кошмар, стараясь не смотреть по сторонам. Каждый шаг звучал, как удар сердца. Туман начал светиться тусклым красным сиянием. И вдруг из него вышла девочка. Маленькая, в белом платье, с лицом, которое невозможно было разглядеть. В руках она держала старую киноплёнку, тянувшуюся за ней следом. — Ты забыла последний фильм, — сказала она тихо. — Какой ещё фильм? — спросила Каштанка. — Тот, что показывает тебя без маски. Девочка положила плёнку ей на ладони. Она была холодной, как лёд, и чуть липкой — будто сделанной не из целлулоида, а из нервов. — Когда запустишь её, — сказала девочка, — уже не сможешь убежать. И исчезла, как тень от свечи. Каштанка стояла посреди живого города, держа плёнку. На её конце, вместо катушки, было стеклянное кольцо, похожее на глаз. Оно смотрело прямо на неё. Вдали, над крышами, снова завыла сирена — коротко, резко, как удар. Воздух дрогнул. Дома начали сжиматься, словно лёгкие перед криком. Каштанка сжала плёнку. И в голове прозвучало одно слово: — Дальше.