Глава одиннадцатая. Когда маски сорваны

Декабрь 1964 года

I

Белый нежный локоток двигался по заданной траектории — слева направо — снова и снова. Тонкие браслеты на запястье, кажется, из платины, слегка подрагивали, стукались друг о друга. Высокая грудь — мягкая наощупь, но вместе с тем приятно упругая, украшенная кружевом бюстгалтера — отчётливо выделялась под белой рубашкой. А вот галстука Рейвенкло на Сесилии не было — она при любой удобной возможности избавлялась от него, называя «дурацкой удавкой». Выражение немного коробило Рейстлина… но ничего — складно говорить он мог за двоих. Зато Сесилия слушала его, как никто другой, чуть приоткрыв блестящие от бальзама губы и время от времени значительно кивая. «Подумать только… Так сильно привязалась ко мне. Странно… Но если бы она… притворялась, то не делала бы… разное. Не позволяла…» Сесилия — чистокровка, прибывшая из Швеции вместе с отцом-дипломатом и поступившая на шестой курс Рейвенкло, подсела к Рейстлину на ЗОТИ… Кажется, это была середина сентября. Маджере посчитал поведение новенькой странным — популярностью на курсе он не пользовался, — попробовал всем видом показать ей, что она неудачно выбрала компанию, но Сесилия лишь мягко улыбалась полными розовыми губами, и в её карих, обрамлённых густыми чёрными ресницами, глазах было столько беззащитности: «Прости, не хотела мешать. Просто… я пока тут не освоилась. Можно, посижу с тобой на занятиях хотя бы один день?» Один день превратился в неделю, а та — в месяц. Постепенно Рейстлин привык к тому, что Сесилия часто находится рядом. Она многого не понимала — то по зельеварению, то по ЗОТИ, то по трансфигурации. Говорила, что эти курсы её заставил выбрать отец и жалобно улыбалась, обнажая белые ровные зубки. Сначала Маджере пытался объяснять ей трудные темы, но Сесилия обычно нарочито хмурилась и вздыхала: «Ты прекрасно говоришь… только я всё равно ничего не пойму». В таких случаях она произносила все слова с особым изяществом, подчёркивая акцент, который считала своей «изюминкой», хотя вообще-то — Маджере слышал — могла прекрасно говорить и без него. Впрочем… лучшее было не в словах. Сесилия оказалась очень… ну в общем раньше Маджере и представить не мог, что с ним случится подобное. В первый раз, когда Рейстлин после некоторых уговоров написал за неё эссе по защите от тёмных искусств, Сесилия, пробежав взглядом по строчкам и произнеся заклинание для переписывания — порой она наводила чары, порой предпочитала корпеть над бумагой сама, Маджере не понимал, чем она руководствуется — произнесла: «Я так тебе благодарна, Рейсти». Он хотел возмутиться: «Что за огрызок имени?!», но Сесилия вдруг пробежала пальчиками по его шее, склонилась ближе. Пахло от неё всегда сладко — чем-то ванильным. Маджере шумно втянул воздух носом и заозирался — они были в библиотеке, — но Сесилию ничего не смущало. Она уже касалась его сосков сквозь ткань рубашки, потирала, слегка выворачивала… Рейстлин и не думал, что можно так… что эта часть его тела вообще зачем-то нужна. Тем временем Сесилия потёрлась о него грудью, а ладонью будто невзначай коснулась Рейстлина между ног… И опять. Опять. Как же горячо стало, как же захотелось! Вспомнились рассказы Карамона, от которых всегда было жарко и стыдно. «А что если она…» — успел подумать ошарашенный, возбуждённый Рейстлин… Но Сесилия вдруг резко убрала руку и сказала: «Ну до завтра». Так всё началось. Они никогда не обсуждали это — да и как о подобном говорить? Но Рейстлин знал теперь, какова на ощупь грудь Сесилии, и что нет более сладкого ощущения, чем тепло её ладони, скользящей по его обнажённому члену… чем та разрядка, которая приходила каждый раз, выплёскиваясь ему на брюки… Сесилия всегда успевала отдёрнуть ладонь и неизменно улыбалась. Да… её улыбка таила в себе многое. Сейчас Маджере вновь оглядел Сесилию — тёмно-каштановые волосы, заплетённые в тяжёлую тугую косу, влажный рот, который было очень приятно целовать. Карие маслянистые глаза, скользившие по тексту. «И почему она сегодня решила переписывать текст сама? Не избегает же...» Рейстлин ждал — не только сегодняшней порции тайного удовольствия, но ещё и того, что случится вскоре. Главного. Взрослого. Он не торопил Сесилию, но ведь это логично, ведь ей наверняка тоже хочется… — Заскучал? — спросила она игриво, ставя наконец точку и поворачиваясь к нему. Они сидели в своём излюбленном укромном местечке библиотеки — за стеллажом с книгами о травологии, напротив узкого окна, в котором виднелся кусочек темнеющего, иссечённого белыми снежинками неба. Маджере не любил декабрь — да и вообще холод. Часто простывал поздней осенью и зимой — зелья помогали, однако… Не хотелось бы предстать перед Сесилией болезненным слабаком. И без того случалось порой кашлять в самые неподходящие моменты. — Немного, — ответил Маджере на её вопрос. Снег за окном напоминал не только о возможности заболеть, но и о том, что буквально пронизало воздух, чем жил весь замок. Рождественский бал. Рейстлин не умел танцевать да и не стремился научиться, но… девушки же любят все эти дрыганья? И вообще — праздник. Музыка. Какие-нибудь глупые увеселения. Людям такое нравится. «Я мог бы сходить с Сесилией… Она была бы рада». Мысль показалась Маджере очень хорошей. И Сесилия явно ждала от него приглашения — как же иначе? «Почему я раньше не додумался? Она, наверное, уже извелась вся… Глупо. Мне не так уж сложно, один танец вытерплю… Не велика наука. А Сесилии будет приятно. Ну и… все, даже те слизеринцы, увидят, что я с ней». И захваченный этими размышлениями, предвкушающий её немедленную радость Рейстлин сказал: — Знаешь, Сесилия… Ведь будет бал. Пойдём вместе. Последние два слова прозвучали как нечто среднее между утверждением и вопросом, хотя он собирался впечатлить её своей уверенностью. Ей ведь нравилось, что он умный, всезнающий… Она сама это говорила. Но сейчас голос предательски дрогнул. Маджере не знал — почему так. Может, дело было в том, что при слове «бал», губы Сесилии недовольно сжались. — Ты хочешь на бал? — спросила она без всякого акцента. — Я думал, ты хочешь, — буркнул Рейстлин. — Не хочу, — быстро сказала она, а потом, спохватившись, добавила куда более томным голосом. — Но твоё приглашение… очень приятно. Разумно было бы закрыть глаза на эту очевидную ложь и получить свою порцию библиотечных ласк, но Рейстлин — впервые за недели — не ощущал подступающего возбуждения рядом с Сесилией. Он не смог промолчать: — «Очень приятно»? И поэтому ты мне отказываешь. — Но ты ведь не хочешь идти. — Я этого не говорил. — Да? Что-то не заметила за тобой любви к танцам, — сказала холодно, жестко, совсем не похоже на себя. Настроение Рейстлина окончательно испортилось: — Это всё отговорки, — и спросил, не сумев остановиться, скрыть горечь. — Стыдишься меня? Она тяжело вздохнула: — Ну, Рейсти, чего ты завёлся… — Не называй меня так, — он отбросил руку, тянувшуюся к его брюкам. Сейчас это выглядело… гадко. А, может, и всегда было так… Он не знал. Понимал только, что Сесилия хочет и дальше держать всё в тайне. Однокурсники замечали, конечно, что они проводят много времени вместе, но Рейстлин не позволял себе делать намёки на нюансы своих отношений с Сесилией… да и не с кем было делиться подобным — Карамону он планировал рассказать всё на рождественских каникулах, фантазировал, что может к тому моменту они с Сесилией уже перейдут черту… Брат был бы поражён, перестал бы навязывать ему разных подружек… «Сесилия не какая-нибудь магла». Теперь эта мысль вернулась к Рейстлину обжигающей правдой. Да, Сесилия, в отличие от него, не маглорождённая. Чистокровная, богатая, красивая, уже успевшая побывать не в одной стране… Так очевидно стало: она его стыдилась. С самого начала. Потому что он… Горечь открытия придавливала к земле — к полу библиотеки. Рейстлин раньше не задавался вопросом: влюблён ли он в Сесилию… Откуда ему знать? Как люди вообще определяют подобное? Но сейчас… ему хотелось поскорее уйти от неё. Он встал, взмахнул палочкой, быстро собирая в потрёпанную сумку свои книги и пергаменты. Сесилия внезапно схватила его за руку: — Подожди, Рейсти… — поймала его сердитый взгляд и исправилась. — Рейстлин. Ну… слушай, нам же хорошо было всё это время, да? Каждый… получал своё. Маджере нахмурился — деловой тон не вязался с привычным образом Сесилии. Рейстлин застыл у стола, не двигаясь. Она продолжила: — Если честно, у меня есть жених… Он старше. И ревнивый. Ему доложат, что я с кем-то была на балу — он рассердится. Он запретил мне… ну, там все эти разговоры о верности и чести, о женском долге, ты, может, читал где-нибудь... — она замялась, а потом добавила поспешно, игриво. — Ну и, конечно, он хочет меня целой, но ты не бойся, есть способы… — Жених? — переспросил Рейстлин недоумённо, с трудом улавливая всё остальное. Она никогда не упоминала о женихе. Сесилия отмахнулась, явно не считая это важным. — Да, он старый друг отца. Из наших. Всё давно решено. У него есть пунктик — ну кроме… в общем хочет, чтобы жена была с очень хорошим аттестатом. Как по мне, это ерунда полная, но у него свои причуды… Он так-то подходит мне. Понимаешь? Рейстлин не понимал. Точнее — кое-что стало очевидным. — Ты меня использовала. Сесилия сложила руки на груди: — Как и ты — меня. — Я думал… К щекам прилила кровь. Кажется, он никогда в жизни не чувствовал себя таким идиотом. Ну конечно, с чего бы ещё чистокровной красавице лезть к нему с… Она платила. Брови Сесилии взметнулись вверх: — Ну не будь неженкой, Рейсти. Ты же не думал, что мы встречаемся или типа того? Это… просто нелепо. Да ты меня ни на одно свидание не позвал! — Позвал, — глухо сказал Рейстлин. — Только что. И зря… Он отошёл от стола, а потом, ощущая, как стыд и злость переполняют его, желая сделать ей больно, очень больно, развернулся, впился взглядом в красивое, лживое лицо. — Ты дрянь. Продажная дрянь, — выплюнул Маджере. — И тупица. Он ушёл, не дожидаясь ответа. Но на следующий день нашёл на своей подушке коробку. На прилагающейся записке значилось: «Мистеру неженке. Ты ужасный лицемер, Рейсти». — Сама ты — лицемерка! — бессильно топнул ногой Рейстлин и сжёг коробку, не открывая, вместе с запиской. И на бал, конечно, не пошёл. Это глупость. Сплошная глупость.

***

Декабрь 1977 года Рейстлин открыл окно нараспашку, но это всё равно не помогло. Воздух в квартире был затхлым — сразу чувствовалось, что здесь несколько месяцев никто не жил. Он бросил косой взгляд на кухню: можно и кофе в турке сварить. Почему нет? Половина ночи впереди. Тело переполняла странная решимость, неожиданная энергия — раньше подобное случалось с ним только в моменты магических изысканий, будоражащих кровь открытий. Его крохотная арендованная квартирка, которую он оставил за собой, сговорившись со старушкой-хозяйкой о предельно пониженной плате (она согласилась на столь невыгодные для себя условия то ли потому что была очень стара и уже выжила из ума, то ли из личной симпатии к Рейстлину — Маджере ставил на первое), производила странное впечатление. Чего-то привычного, но тягостного. Здесь он изготавливал тёмные артефакты. Здесь проводил долгие дни, читая бесполезные книги, вырывая собственные волосы клоками, иногда… он всегда останавливался… делая надрезы на руках магией — хотелось проверить: кровь по-прежнему алая? Или, может, стала синей или чёрной — какой цвет полагается чудовищу? Рейстлин прикрыл глаза, пытаясь избавиться от тяжёлых воспоминаний. Не надо. Не за этим он сюда пришёл. Направился к книжным полкам, машинально отмечая, что любимый рабочий стол утонул под слоем пыли. Неудивительно. Провёл пальцем по знакомым корешкам. Магические трактаты — не такие важные, чтобы взять их с собой в Хогвартс. О, а это ещё что… «Базовые принципы работы аврора» — Макмиллан-старший заставил прочитать, хотя и без того очевидно было, что Рейстлин принят в аврорат, иначе в чём тогда был смысл гранта? Маджере хмыкнул, вспомнив и то, как Макмиллан-старший расспрашивал его о содержании примитивной книжки и как отправил на общеаврорскую полевую подготовку… Пробежки, после которых лёгкие едва не выкашливались из тела. Промокшие ноги. Трава в волосах. Несколько ночей у костра. Убитый авадой кролик — «Твоя очередь добывать ужин, Маджере». Несложные задачи: найти объект… кажется, это была убегающая красная лента, обезвредить дуб, набитый призраками, жаждущими полакомиться чьей-нибудь тоской… Похлопывание по плечу. Удивлённо-добродушное: «Да ты неплох, Маджере. А я думал: "Послали сюда доходягу"». Рейстлин покачал головой. Его напарник по полевой подготовке — рыжеволосый Томас Стоерс, с густо обсыпанным веснушками лицом — в итоге сменил специализацию и уехал в Румынию изучать драконов. Может, надо было поступить так же. Между тем рука скользнула к следующему ряду книг — из них лишь несколько магловских. Комедии Шекспира — мама их любила. Томик, конечно, не тот, что был у неё. Дальше — повести Стивенсона. Рейстлин перечитывал их порой, когда хотелось расслабиться. Одно время это было чем-то вроде его тайного удовольствия, хотя по-настоящему скрываться Маджере не приходилось. Никто не интересовался его списком чтения. И рядом — та книга, ради которой он пришёл. Тёмно-зелёный том «Фауста» в оригинале. Маджере снял книгу с полки, протёр рукавом мантии. Таринская должна оценить подарок. Понять… Ладно, он сам не знал толком, что ей полагалось понять. Просто подарить ей «Фауста» и «Джейн Эйр» — раз ей так нравится этот нудноватый любовный роман — казалось правильным. Может, если она получит книги, то поймёт, что он… не такое уж чудовище? Что ей нечего опасаться? Стоит ли сразу назначить время и место разговора? Вдруг она подумает, что это… «Что? Взятка книгами?» Усмехнулся собственным мыслям и, прижав «Фауста» к себе, всё-таки пошёл на кухню. Кажется, ещё оставались зёрна кофе в том запечатанном магией пакете. «Сварю чашку и отправлюсь в ближайший книжный. Или в библиотеку? "Джейн Эйр" в любом случае придётся… так сказать, нелегально купить. Но более старая книга лучше подойдёт в пару к "Фаусту", его я ведь брал с рук». Размышления о книгах, наличие плана — пусть странного, но хоть какого-то — придавали бодрости. Даже ночь без сна не казалась чем-то страшным. Организм ещё отомстит ему за это, но позже… А пока — надо молоть зёрна.

II

Вернувшись с завтрака, Крисания планировала взяться за книгу. Правда, ещё не решила, что именно будет читать — недавно пришедшее пособие по колдомедицине, которое упоминалось в «Пророке» как очень полезное для желающих поступить на новые курсы, или тот том расширенной истории артефактов, рекомендованный профессором Маджере в дни, когда он ещё разговаривал с ней. Девочек в дортуаре не было: Мэри и Эльза завтракали, Лили исчезла куда-то с Джеймсом, после того как оба выпили только по стакану сока. Что же… Крисания радовалась тишине и спокойствию, царившим в комнате. Наверняка уже в полдень всё изменится: начнутся приготовления к балу — шумные, утомительные, неизбежные. И неважно, что все три её соседки давно решили, что надеть (Лили купила правильные туфли, Мэри и Эльза тоже успели похвастаться нарядами). Крисания не сомневалась: найдутся ещё поводы для бурных обсуждений и странных страданий. «Я не осуждаю их, Небесный Отец, — произнесла она мысленно. — Хорошо, что они радуются жизни, что даже Эльза решила пойти на праздник… это отвлечёт её от горя. Если от такого горя вообще можно отвлечь…» Коря себя за житейское обращение к Паладайну, Крисания замерла посреди комнаты, потом, повинуясь внутреннему импульсу, медленно опустилась на колени, вознося уже полноценную молитву своему далёкому, совершенному, истинному Богу, не думая о том, что её могут увидеть или прервать — просто так хотело её сердце. И это было важнее. …Никто не вошёл. Не потревожил. Когда последнее благоговейное слово растаяло в воздухе, пронизанном солнечными лучами, врывающимися в комнату через окно, Крисания медленно поднялась на ноги. Уголки её губ дрогнули в мягкой улыбке. Она чувствовала себя очищенной, свободной. Подошла к своей кровати, откинула балдахин и замерла — на алом покрывале лежал свёрток: нечто, завёрнутое в коричневую бумагу, перетянутое тонкой верёвочкой. Без бантика. Без открытки или записки. Сердце застучало быстрее — от умиротворённости, жившей в теле Крисании мгновение назад, не осталось и следа. Конечно, предчувствие могло обмануть. Конечно, это могла прислать мама… Миссис Томпсон… Или даже Вуд… Но по-настоящему Крисания не верила ни в один из перечисленных вариантов. Волшебная палочка легко легла в руку. — Диффиндо. Произнесла спокойно, контролируя поток магии, чтобы разрезающие чары не раскромсали содержимое свёртка, а только помогли избавиться от верёвки. Удалось. Бумагу Крисания стянула со свёртка сама — и вскоре у неё в руках оказались две книги. Осторожно, не веря глазам, она касалась их, читала на обложках: — «Джейн Эйр»… «Фауст». Обе книги — старые, немного потрёпанные. «Фауст» — на языке оригинала, в тёмно-зелёной обложке, золотистые буквы на ней довольно сильно стёрлись. Сами страницы желтоватые, с тёмной кромкой. И пахнет… чем-то уютным, немного кофейным… или ей только так кажется. «Джейн Эйр» привлекла не меньше внимания. Томик бордовый, название и имя автора выписаны чёрными буквами с завитушками. Крисания посмотрела на год издания — 1950. За десять лет до её рождения. «А сколько тогда было ему? Он никогда не говорил свой точный возраст». Мысль мелькнула и исчезла на светло-жёлтых страницах. Крисания пообещала себе не читать роман, не предавать миссис Томпсон, но улыбка не сходила с её губ, потому что самым главным было другое. Профессор Маджере подарил ей подарок. Значит, не злится. Не винит. Не ненавидит. Значит… Крисания осторожно пролистала книги. Нет. Он не вложил записку, ничего нигде не отметил. Она прикусила губу — проще было бы, если бы подарок сопровождался хоть каким-то пояснением. Что теперь? Ей стоит подойти к нему? Или ждать приглашения? Вдруг дверь в комнату открылась, внутрь влетела Эльза. И хотя она ни о чём не спрашивала Крисанию, а книги вроде вообще не заметила, Таринская поспешила опустить полог. Хотелось остаться наедине со своими сокровищами. Хотелось подумать. «Профессор Рейстлин… вы удивительный».

***

Крисания немного ошиблась в расчётах — Эльза стала готовиться к балу задолго до полудня. Так сказала Лили, когда Таринская, налюбовавшись своими сокровищами, уснув за этим приятным занятием и наконец очнувшись, подняла полог и присоединилась к соседкам. Эльза отметила появление Крисании быстрым и даже несколько возмущенным: — Не понимаю, как ты вообще можешь спать в такой день! И так долго! Крисания, ещё пребывавшая в смутных грёзах, где профессор Маджере вёл под венец Джейн Эйр, ничего не ответила. А вот Лили усмехнулась, глядя на Эльзу: — Не всем же готовиться к балу с пяти утра. — Я не с пяти, — буркнула Эльза. Как выяснилось, до бала оставалось примерно полтора часа. И хотя Лили подтрунивала над Эльзой, сама уже достала платье, украшения, разложила всё на кровати и постепенно колдовала над своей внешностью во всех смыслах. Крисания улыбнулась — она чувствовала себя хорошо, спокойно, и кажется, отоспалась за все ночи, в которые не сомкнула глаз. И так приятно было очнуться и вспомнить о главном. «Профессор подарил мне книги… Значит, не сердится больше. Но… пора собираться». Пока Крисания пребывала в своих мыслях, незатейливый разговор, полный подколок, взволнованного «Мне идёт?» и панического: «О, нет! Совсем не тот оттенок…», продолжался. Таринская не поняла, к чему Лили сказала: — Ну, может, тебе артефакт какой-нибудь поможет. Не знаю, правда есть ли такие. Артефакты тьмы, света и… красоты — звучит неплохо, да? Наверное, Эльза опять пожаловалась на что-то вроде недостаточно яркого оттенка помады или неправильно завитых локонов. — Ой, а сама тоже не отказалась бы, — бросила Эльза, и они с Эванс обменялись ехидными взглядами. — Кстати, об артефактах, — произнесла Мэри, накладывавшая на лицо странную субстанцию желтоватого оттенка. — Видела тут на доске объявлений список профессоров, которые сегодня будут дежурить. Маджере — среди них. По рукам Крисании пробежали мурашки. До этого момента она была уверена, что профессор на бал не придет… «Разве это важно?» — С Тейвин? — между делом спросила Эльза, подносившая к лицу то маленькую круглую золотую серёжку, то серебряную квадратную с фальшивым бриллиантом — сравнение она проводила с помощью небольшого зеркала, которое подвесила перед собой заклинанием. Байерс определённо собиралась отодвинуть в сторону все мысли о своей трагедии и быть великолепной. Она шла на бал с Блэком — сама его пригласила… А Мэри так и не решилась. Крисания и Лили хранили секрет Макдональд, но это было тяжело. «Почему Сириус сам не понял, что ему нужно пригласить милую Мэри?» Тем временем разговор о дежурных профессорах продолжался. Лили вспомнила, как в прошлом году — Крисания тогда на бал не ходила — Слизнорт заснул, и в чашу с безалкогольным пуншем долили огневиски. Не возникало сомнений в том, кто именно это сделал. И кажется, Лили даже немного гордилась безрассудством Поттера, который тогда ещё не был её парнем… Хотя историю рассказывала с нужной долей осуждения. «Она всё же очень славная. Хотя может быть суровой… один тот допрос о профессоре Маджере чего стоил!.. И приписала ведь ему… будто он мог бы подумать обо мне…» — Нет, Слизнорта точно не будет, — сказала Мэри, уже смывавшая с лица странную субстанцию. Потом спросила у Эльзы: — А почему ты думаешь, что Маджере с Тейвин дежурит? Из-за тех слухов? — Слухов? — переспросила Крисания, заставляя себя наконец встать с кровати и достать из собственного сундука с вещами коробку, в которой лежало присланное мамой платье. Таринская его так и не посмотрела, но в мамином вкусе она не сомневалась. Да и какая разница — что надеть на один танец с Вудом. Вот только… «Там правда будет профессор Маджере?» Теперь идти на бал хотелось ещё меньше, чем до этой новости. Между тем Мэри ответила на вопрос Крисании: — Одно время все говорили, что Маджере и Тейвин встречаются, — добавила, немного помедлив. — Но я в это не верю. — Ну она так об него тёрлась… за профессорским столом в смысле, — сказала Эльза, которая теперь подводила глаза чёрным карандашом. — Да уже давно не трётся, — сухо заметила Лили. — Так, Маджере, Тейвин… обычно дежурных четверо… кто ещё? — Тейвин — нет. Там — Макгонагалл, Стебль, Хуч… — О, Макгонагалл с Хуч — это ужас, — пробормотала Эльза. Крисания тем временем открыла коробку — не с первого раза, пальцы не желали слушаться, но после глубокого вдоха и мерного выдоха смогла. И увидела… Платье, выбранное мамой, оказалось тёмно-синим, до черноты. Длинная юбка была расшита серебряными звёздами. Вырез на груди — достаточно целомудренный, спина закрыта, но вот руки совсем голые. Правда, к платью шли длинные белые перчатки, будто кричавшие: «Перед вами высокородная леди!» Лили заметила этот аксессуар и тут же нахмурилась: — Ну, Крис, ты же не пойдёшь в перчатках? Это... так старомодно. Эльза, отвлёкшаяся на голос Лили, интенсивно закивала головой: — Они красивые, но не надо... — Мм... спасибо. Пожалуй, девочки были правы. Долго размышлять над этим не хотелось, и Крисания убрала перчатки обратно в коробку, сосредоточившись на других нюансах. «Наверное, надо распустить волосы. И надеть какие-нибудь украшения… вроде было что-то в сундуке. Но… профессор Маджере… почему именно он дежурит?! Как же…» Пытаясь избавиться от глупого беспокойства, Крисания заставила себя одеваться быстро, по-деловому. Прислушивалась к разговору соседок, но не вникала в него по-настоящему. Они по-прежнему говорили о празднике, о своих кавалерах, о нарядах… А Крисания всё представляла — вновь и вновь, — как войдёт в большой зал вместе с Вудом, даже если не под руку, а просто рядом… и увидит профессора Маджере… и… «Что? Ему нет никакого дела до того, с кем я пойду на бал. Глупо думать иначе». Но… «Мы ещё не поговорили после всего… Он прислал подарок… И теперь — увидеться так. Это неправильно». Почему? Крисания не знала ответа. Но тревога, вопреки желанию Таринской не угасала, а лишь разрасталась. И минуты бежали вперёд, несли её к балу… Вот платье облекло фигуру настолько идеально, точно Крисания до этого прошла через несколько примерок, а шею вместо медальона Паладайна (увы, пришлось его снять и спрятать в сундук) обвило изящное колье с сапфирами. Украшение оказалось в той же коробке — в отдельной шкатулке, конечно. Мама всё предусмотрела. Ещё там были серёжки-гвоздики и кольца. Тётя наверняка не знала о такой роскоши… Мама сделала это тайно — очень уж любила наряды. Подумав, Крисания отказалась от колье. Надела только серёжки. А вот волосы распустила — и правда, вышло хорошо. В увеличенном магией и подвешенном в воздухе зеркале Крисания видела, как густые чёрные пряди ниспадают к талии. Даже залюбовалась собой, на мгновение позабыв о тревогах… Туфли на крохотном каблуке сели на ступни как влитые. — Ты так быстро собралась, — улыбнулась Мэри. — Никаких мук выбора! Таринская пожала плечами — ей то казалось, что одевание длилось вечность… На самом же деле до бала оставалось ещё минут сорок. И много, и мало. Крисания сглотнула, вдруг подумав… «А что если найти профессора Маджере сейчас?» Желудок предательски заурчал — недаром ведь не ела с самого утра, — но это всё не имело значения. «Зачем его искать? Что я ему скажу? Предупрежу, что пойду на бал с Вудом? Но это глупо. Профессор может даже оскорбиться… Тревожить его из-за такой ерунды после подарка, после того, как он пошёл мне навстречу. Но…» Крисания села на кровать, сцепила ладони, вжала их друг в друга, стиснула до боли. Каблучок едва не застучал по полу — одёрнула себя. Надо выглядеть спокойно. Держать лицо. — …намекнула Джеймсу, что он с ума сойдёт, когда увидит… — …я надеюсь на продолжение с Сириусом. Ну не пучь глаза, Мэри, Блэк наверняка не откажется. Да он ради этого на бал и тащится. — Да я ничего. Просто. Жаль Мэри. Крисания посмотрела на неё — плечи опущены, дымчато-розовое платье будто живёт отдельно от неё. Таринская бы подошла к Макдональд, вот уже привстала с кровати… Помочь Мэри. Посидеть рядом. Может, взять за руку. И не заботиться о том, что терзает, что бьётся в голове навязчивой мыслью: «Поговорить с ним до бала. Ещё можно успеть». Безумие. Абсолютное безумие. Но Мэри, заметив движение Крисании, нахмурилась — стало ясно: она не хочет сейчас открытой поддержки. Возможно, боится, что если Крисания начнёт её утешать — пусть и без слов, — то слёзы польются из глаз и Эльза всё увидит, поймёт… А Мэри взяла с Крисании и Лили обещание: Эльза не должна узнать. «Ей очень плохо, на самом деле. Если поход на бал с Сириусом её утешит… в общем вы понимаете. Да я и не пригласила бы его никогда. Это всё — одни фантазии». «Не такие уж и фантазии», — хотелось кричать Крисании, но она молчала, по-прежнему вдавливая ладони друг в друга. Сложно. Мучительно. И вдруг — мысль, точно глоток воды на пересохшее от волнения горло. «А если… если он подумает, что раз я пришла с Вудом, то разделяю идеи Пожирателей? Наверняка профессора тоже понимают, кто из учеников склоняется к подобному… И профессор Рейстлин решит, что я верю в чистоту крови, что, возможно, втайне презираю его…» Ладони и, кажется, ступни заледенели, но вот сердце билось горячечно. И больше нельзя было медлить. Не позволяя себе всерьёз задуматься, едва бросив: — Увидимся на балу! Крисания стремительным шагом вышла из дортуара. «Профессор, наверное, в своей комнате. Если не в большом зале уже, то только там… там». Теперь каблуки стучали часто, заглушали воспоминания о том, как Крисания искала комнату профессора, когда хотела подарить ему шарф. Столько времени прошло… Крисания знала теперь, как редки и ценны его истинные улыбки. И помнила, что он любит кофе с корицей, а яблоки предпочитает апельсинам. Ей было известно — профессор коротко упомянул однажды, — что он рос в приюте после смерти родителей. А ещё… Ещё было его пугающее восхищение тёмной магией. Но вместе с тем — идея о помощи одиноким старикам. И главное… или не самое главное всё же?.. его истинное лицо. Проклятье. Боль. «То, сколько раз он спасал меня... Заботился. Как шутил со мной. Он такой остроумный, такой... И... книги. Он подарил мне книги». Крисания отыскала дверь и замерла резко, пытаясь не обращать внимание на резь в животе. Она здесь. Она должна постучать. Сказать. «Но что именно я скажу?» Слова разбегались, таяли, оказывались слишком хрупкими и ненадёжными. «Ну что я тут стою под его дверью… Это уже совсем нелепо. Я постучусь. Я Таринская — в конце концов. И это благое дело — предупредить его, сказать: "Я не имею ничего общего с Пожирателями. Я вас не обманывала. Я уважаю вас и вообще не думаю, какой у вас кровный статус". Да и… может, он уже ушёл?» И размышляя так, пытаясь ободрить себя, Крисания наконец постучала. Ответом была мёртвая, изматывающая тишина. Руки и ноги покрывали мурашки — холодно… «Неужели опоздала? Но не идти ведь в зал, чтобы…» Вдруг дверь открылась — резко, Крисания едва успела отступить назад.

***

— Ми… Та… — пробормотал Рейстлин, глядя на внезапное поразительное видение, возникшее на пороге его комнаты. Это определённо была Крисания Таринская — та, которая занимала его мысли непозволительно часто; та, которой он через хогвартского эльфа передал книги сегодня утром… Та. И всё же… Длинные чёрные волосы, не скованные заколкой, струились по её плечам, щёки были чуть тронуты красивым, живым румянцем, губы блестели… А это платье, похожее на осколок ночного неба, — довольно сдержанное, но для неё… дерзкое, неправильное. «Ей так идёт». Руки открыты, талия и грудь обтянуты слишком плотно. Рейстлин неосознанно прикусил губу. Отвёл взгляд. Вновь посмотрел… «Может, привиделось?» Но нет — она действительно стояла перед ним… Хрупкая, однако не как девчонка-подросток, ещё формирующаяся, неуклюжая, угловатая. Нет. Крисания Таринская была девушкой в самом нежном и томительном смысле этого слова. Рейстлину пришлось моргнуть пару раз… И он, кажется, даже отступил на полшага назад. Он не был готов… к ней. — Профессор Маджере, простите, что потревожила. Я не отниму у вас много времени, — заговорила она вдруг. И её голос — ласковый, хорошо знакомый — помог Рейстлину вернуться к реальности. Крисания… мисс Таринская была его ученицей. Он не мог думать о ней в подобном… Вообще не мог о ней думать. «Что за опасная идея: устраивать в школе бал, на который ученицы могут так нарядиться?!» Лёгкая злость на Дамблдора действовала наподобие ледяного душа. Рейстлин потёр переносицу и сказал: — Ничего страшного, мисс Таринская. Вы, наверное, пришли поблагодарить? Он заметил, что она слегка ёжится. — Замёрзли совсем в коридоре? У меня теплее, проходите. Рейстлин кивнул ей, разрешая войти в свою комнату, и она послушалась: придерживая длинную юбку, вступила в его спальню так, точно это была бальная зала: спина прямая, на губах — лёгкая улыбка. Чересчур красивая для его скромной комнатушки — прибранной домовиками, но такой простой. «Не надо было позволять ей зайти. Это всё… наряд. И… мы слишком долго не разговаривали». Да, целую вечность. А теперь она смотрела на него без тени отвращения или страха. «Почему? Из-за книг?» — Я правда очень благодарна вам, профессор, — сказала Таринская, застыв рядом с ним — в полуметре от его кровати, к счастью, застеленной покрывалом. Он хотел сказать: «Не стоит». Хотя вовсе так не думал: он надеялся, что книги ей понравятся. Старался. Но Таринская не дала Рейстлину ответить, придвинулась к нему, явно собираясь произнести... Слишком близко. Мята. И что-то цветочное. А в ушах поблёскивают серёжки — кажется, это небольшие сапфиры. «Да она могла бы купить себе книжную лавку! К чему ей две книги…» Стало жарко. И очень сильно захотелось сделать что-то непоправимое. Коснуться её. Выгнать её вон. — Благодарна не только за книги… а за то, что вы их подарили. Хотя книги очень хорошие. Но… я просто… — она смущённо улыбнулась, и теперь Рейстлин видел только нежность в её серо-голубых глазах. Не серёжки. Не платье. — Я боялась, что вы никогда меня не простите. Что вы… меня ненавидите. А я… я хотела извиниться. Руки дрогнули — она была настолько беззащитна сейчас, что Рейстлин едва не заключил её в объятия. Одёрнул себя, конечно. Сказал глухо: — Я никогда вас не ненавидел, мисс Таринская. Просто… понимал, что вам тяжело… от увиденного. Противно и… — Нет. Кто из них сделал ещё шаг? Расстояния не осталось. «Непозволительно. Опасно». — Нет? — переспросил, чтобы отвлечься. Чтобы благоразумно отступить назад. — Я сочувствую вам насчёт… проклятия. Это ведь проклятие, да? Он кивнул. — Но мне не было противно. Не думайте так, пожалуйста. Слова были ранящими, желанными, чистыми, как первый снег. Рейстлин хотел бы обвинить её во лжи, в гадкой жалости, но не мог. Поэтому промолчал. Таринская между тем сказала со всё возрастающим волнением: — Профессор… я… я пришла сказать… Он взглядом попросил её продолжить. Она вздохнула: — Это… это прозвучит глупо. Я… «Почему она волнуется? Что ещё случилось?» — Я просто хотела, чтобы вы… в общем, чтобы вы знали… я… Окружённая его пристальным вниманием Таринская выдавила из себя: — Я понимаю… что вам до этого нет дела… Но на всякий случай… Я… в общем дело в том, что мне придётся появиться на балу с Вудом. А у Вуда… ну Филиппа Вуда… со Слизерина. Хотя его брат-то уже не учится… В общем у него плохая репутация в некотором смысле, и я хотела, чтобы вы знали… — наконец решительное, быстрое. — Я не поддерживаю его убеждения. Я надеюсь, всего один раз схожу с ним на бал — и всё. «Вуд? Тот плечистый идиот из Слизерина? Она… и он?» Желудок свело — нельзя всё-таки питаться одним кофе, проводить бессонные ночи... Зачем она только пришла? Сказать это?! Она и Вуд! «Да какое мне дело?!» Кадык на шее Рейстлина дёрнулся, с губ едва не сорвалось злое: «Уходите». Невысказанное слово растворилось, побеждённое тем растерянным, печальным выражением, которое приобрело лицо Таринской. Она потупила взгляд: — Я зря вас побеспокоила такой мелочью, да? Мне… просто показалось, что важно сказать, что я никогда… никогда не судила о ком-то по статусу крови. Отвлекла вас… Надломленность в её голосе. Тревога в глазах, казавшихся сейчас очень светлыми. Она не хвасталась. Не подозревала его в чём-то неприличном. Не хотела поставить на место. Она… «Предупредила? Кажется, этот Вуд — из Пожирательских сынков или близок к ним. И она не хотела, чтобы я решил, будто она — тоже?» Это было странно. Это заставило Рейстлина спросить: — Почему вы идёте с Вудом? Спросил и сразу понял, насколько неуместным был вопрос. С чего бы ей отвечать? «Она сейчас скажет, что это меня не касается, что я забылся…» — Мне приходится. Вы… знаете, наверное, о договорных браках среди чистокровных семей. Меня… хотят выдать за него. Готовятся к помолвке. И… ну маме будет приятно, если она узнает, что я пошла с Вудом. И он… просил. Я согласилась на один танец. Таринская произнесла всё это монотонно, обращаясь не к Рейстлину, а к сцепленным вместе ладоням, к подолу своего платья. Потом добавила тихо: — Я не хотела с ним идти. Лучше… осталась бы в дортуаре. Почитала. Рейстлин взял стул, поставил его рядом с кроватью, и кивком велел Таринской сесть. Сам присел на постель. Пока он выполнял эти механические действия, его разум кипел, а сердце… с ним творилось что-то странное. Будто стало легче, но вместе с тем — тяжелее. Непонятно. Загадочно. Ясно только, что Таринской нужна была помощь. «Она… рассчитывает на меня? Да, за этим и пришла. Поверила…» Сказал спокойно, пытаясь не выдать своих чувств: — Значит, вас принуждают. А как же… ваш бог? Таринская пожала плечами: — Тётя говорит, что Небесному Отцу угодно видеть меня замужем за человеком нашего круга, чтобы… он помогал мне увеличивать число верующих. И… Она осеклась, на щеках проступил румянец. Рейстлин успокаивающе погладил девушку по руке — её ладонь была такой холодной. Сказал: — Вы ведь хотите стать колдомедиком. Разве… Вуд вам позволит? Чистокровные жёны не работают, насколько мне известно. Она вдруг подняла голову, сказала решительно: — Я не выйду за Вуда. Я… буду просить об отмене помолвки. Этот бал… И Таринская вновь повторила, перебивая саму себя, замедляясь и точно срываясь с горы, что не хотела идти, что Вуд просил… — Вам, наверное, всё это неинтересно, — вдруг сказала она. — Я вас задерживаю. Рейстлин взял с тумбочки волшебную палочку, проверил время. Бал скоро начнётся. Маджере давно пора было прийти в большой зал… «Плевать. Жаль только, придётся всё же завершить разговор». — Вы правильно сделали, что рассказали мне, — произнёс он, вновь дотрагиваясь до руки Таринской. Она не забирала ладонь, не стремилась избежать касания. Она… кажется, и правда не считала его противным. — Но нам обоим действительно нужно идти, — Маджере поднялся с кровати, машинально оправил мантию. Затем встретился взглядом с девушкой, вставшей со стула. — Крисания, если на балу мистер Вуд будет… недостаточно учтив, обязательно скажите мне. Понятно? Я… приму меры. Она кивнула, на губах её вдруг заиграла странная улыбка. Рейстлин с ужасом понял, что, увлёкшись мыслями о том, как защитить её от Вуда, случайно назвал её по имени. «И руки её касался слишком часто… Нельзя». Исправился: — Мисс Таринская, нам многое нужно будет обсудить. И… о вашем медальоне. И насчёт того, что вы сказали сейчас. Она взглянула на него с некоторым удивлением, но кивнула: — Хорошо, — встала со стула. — После бала, профессор? — Да. Они стояли рядом. И Рейстлина окутывало что-то тёплое, безымянное. Неизгладимое. Таринская сказала вдруг: — У вас новая мантия? Красивая. Он хмыкнул, не сразу вспомнив, что вообще на нём надето... «Точно — чёрная с серебряным кантом, купленная ещё во времена службы в аврорате». Сказал: — Всего лишь три-четыре года в шкафу провисела. Странные у вас представления о новизне. Таринская улыбнулась, а затем попрощалась и вышла из комнаты. Рейстлину предстояло увидеть её совсем скоро, но трудно было избавиться от ощущения потери. «Что со мной происходит? Как так…» Таринская... Крисания. В его комнате. И он касался её руки. Вдыхал её запах. Но главное... «Она доверилась мне… пришла за защитой… после всего, — горько усмехнулся, потёр лоб, словно это могло помочь упорядочить мысли. — Конечно… что ещё ей остаётся, если семья подталкивает её к тупому увальню, почти Пожирателю! Её — добрую, стремящуюся помогать людям, учиться… Красивую… Нет. Не надо о её красоте. Нельзя. Но... выходит... у неё есть только я?».

III

Стоило Крисании выйти из комнаты профессора — он пригласил её зайти! Они поговорили! — и направиться к выходу из подземелья, как она заметила нескольких слизеринцев, покинувших гостиную и явно направлявшихся на бал. Они обсуждали танцы, десерт и ещё что-то такое… простое, праздничное. Таринская застыла на мгновение — казалось, разлитая в воздухе сырость, стала пробираться ей под кожу. «Увидят меня тут…» Хотелось верить, что все желающие уже ушли на бал, что её не заметят у входа в слизеринскую гостиную… или, если её всё-таки суждено увидеть слизеринцам, то пусть это будет кто-нибудь хороший, кто не станет задавать глупые вопросы или распускать сплетни — Регулус, например. Но надежды Крисании разбились о саркастичное: — О, Таринская… поджидаешь жениха у нашей гостиной? Какая преданность. Диана Гринграсс шествовала по коридору, точно королева. Серебристое платье смотрелось на ней как вторая кожа, волосы были убраны в высокую причёску, из-за которой Диана казалась старше своих лет, в ушах и вокруг шеи поблёскивали крупные изумруды. Худой слизеринец, с волосами мышиного цвета, сопровождавший Диану выглядел бледно на её фоне и явно был для Гринграсс ещё одним аксессуаром — она совсем не смотрела на него. Сам юноша глаз не мог оторвать от спутницы и не обращал внимания на её безразличие. «Он будто не понимает, что это всё — маска, что ей плохо… Из-за Вуда. Из-за меня». И Крисания ответила Гринграсс спокойно, холодновато, хотя сердце билось часто и столько было мыслей… — Он ещё не мой жених. И не станет им, можешь не волноваться, Гринграсс. — Обойдусь без твоих утешений, — отрезала Гринграсс и приказала своему кавалеру. — Идём, Роберт. — Как пожелаешь, — ответила Крисания то ли Гринграсс, то ли уже самой себе. Слизеринка ушла вместе с послушным Робертом, а через секунду рядом с Крисанией оказался Вуд. И когда он подал ей руку — Крисания не стала его обижать, отказываться, но хотелось, — мимо стремительно прошёл профессор Маджере. «Его наверняка уже заждались. Надеюсь, слишком больших неприятностей у него не будет». Крисания размышляла о своём, пропуская слова Вуда мимо ушей. Он о чём-то говорил… квиддич? Бал? Её причёска? «Скорее — отсутствие причёски», — подумала Таринская. Они всё ближе подходили к большому залу, музыка становилась громче, настойчивее. «Я потерплю один танец. И всё». От Вуда пахло чем-то мускусным. Неправильным. — Повеселимся, Крис? — улыбнулся он во все зубы, вводя её в зал. «Не думаю». …Прогноз Крисании оправдался. Большой зал, освобождённый от факультетских столов, напоминал снежную сказку, но совсем не радовал её. Она скользила равнодушным взглядом по заколдованному снегу, который был рассыпан по всему помещению и продолжал падать с зачарованного потолка-неба — не колкий, не холодный; по маленьким столикам с угощениями; по музыкантам в синих и алых мантиях… Лишь венки омелы, летающие по залу, вызвали у Крисании беспокойство: она слышала от соседок, что попавшие под такой венок обязаны поцеловаться. «Этого ещё не хватало». Вуд перехватил её взгляд: — О, омела… — он подмигнул Крисании. В своей тёмно-зелёной мантии с серебряной строчкой Вуд походил на ожившее знамя Слизерина. Очень странно. Впрочем, многие девушки смотрели на него. «Им нравятся его мощные плечи? Квадратный подбородок? Или, может, сомнительное чувство юмора? Эта пугающая настойчивость?» Таринскую передёрнуло, когда Вуд пообещал «поцеловать её без всякой омелы». — …когда устанешь ломаться. — Я не ломаюсь, Вуд. И если ты не будешь повежливее, я не стану танцевать с тобой. Напомнить, что ты просил меня? Это был тон тёти Терезы — полный истинного достоинства, говорящий «ты должен уважать меня». Крисания расправила плечи, вскинула голову. Вуд сразу смягчился: — Ну не начинай, — примирительно поднял руки. — Я пошутил. Крисания не знала, верить ли ему. Отказавшись от предложенной Вудом выпивки («В пунш кое-что добавили… очень бодрит. Обязательно попробуй!»), Таринская оглядывала зал. Вот мелькают рыжие волосы Лили, вот Эльза в неприлично коротком чёрном платье — а вроде она хотела пойти в золотом длинном? Откуда у неё другой наряд? — придвинулась очень близко к Блэку, и Мэри, кажется, заскучала со своим кавалером — упитанным и весьма угрюмым слизеринцем. «Где профессор Маджере?» По телу пробежали мурашки — почему-то подумалось: его нет, он не пришёл в итоге… «Какие глупости лезут в голову. Он ведь торопился сюда. И он… пообещал помочь в случае чего». Крисания обнаружила его рядом со Стебель. Та, одетая в нежно-розовую мантию, хмурилась и показывала на чашу для пунша. Профессор Маджере кивнул и, достав волшебную палочку, направил её на предмет… тот засветился зелёным. «Видимо, какое-то заклинание для обнаружения алкоголя», — подумала Крисания. Между тем профессор Макгонагалл произнесла краткую приветственную речь. Прошло уже полчаса от официального начала бала — все желающие, все торопившиеся и опаздывающие были здесь. «Интересно, что мероприятие задержали… Ощущение, будто и тут постаралась профессор Стебель. Она очень добрая — всегда вступается за учеников… И беспокоится, поэтому обратила внимание на чашу». — Надеюсь, вы все сегодня хорошо повеселитесь, — произнесла Макгонагалл спокойно и несколько отстранённо. Видно было, что самой ей не до веселья. Крисания её понимала. Вдруг засосало под ложечкой: в прошлый раз, когда Хогвартс веселился, в Лондоне произошло массовое убийство… Эльза потеряла семью. «Эльза думает об этом? Наверное… Мэри права: хорошо, что она отвлечётся с Сириусом. Но вообще…» Что если следующим утром в «Пророке» снова появится новость о чём-то роковом, необратимом? Что если… — Мы танцевать будем? Крисания сдержанно кивнула Вуду, принимая его протянутую руку, следуя за ним. Тётя Тереза не поощряла заниятия танцами — очень уж светское, праздное занятие, однако признавала, что девушка их круга обязана обладать знаниями и навыками в этой области. Крисании наняли учителя — лет в 13, в одни летние каникулы. И с тех пор она не танцевала. Зачем только пообещала Вуду? Но тело, оказывается, ещё что-то помнило. К тому же Вуд вёл её в венском вальсе уверенно, хоть и грубовато. Он, кажется, понял, что у Крисании было мало практики и страховал её как мог. Крисания понимала: они не выбиваются из ритма, не выделяются среди других пар… и это хорошо — лишнее внимание ни к чему. Однако от осознания, что Вуд ведёт её, было тошно и нестерпимо хотелось остановиться, сбросить с себя чужие руки. От отвращения она всё же ошиблась, он не успел сориентироваться — Крисания наступила ему на одну ногу, затем — на другую. Вуд хмыкнул: — Не думай, Крис. Просто доверься мне. Довериться! Нет. Это было невозможно. Но она заставила себя смириться, не дёргаться, не застывать, хотя всё тело ощущалось напряжённым, негибким, чужим. И ещё взгляд… Она чувствовала на себе тяжёлый, пристальный взгляд — то исчезающий, то возвращающийся вновь. Крисания сглотнула, стало труднее дышать. Как же душно… «Проф… Рейстлин… почему он так смотрит? Он… боится, что Вуд сейчас меня обидит? Но это вряд ли… И…» На мгновение — преступное и прекрасное — Крисания представила, что это профессор Рейстлин ведёт её в танце, притягивает ближе, шепчет хрипло: «Доверься мне». И в глазах — его настоящих золотых глазах — горит обещание… «Глупые, ужасные мысли». — Ну что ты опять замечталась, — произнёс Вуд, покачав головой. Крисания не ответила. Прозвучали последние холодноватые «па», и, к счастью, танец кончился. Вдруг губы Вуда растянулись в довольной ухмылке — смотрел он поверх головы Крисании… «Венок сверху? Нет-нет…» Она подняла голову, всем сердцем желая, чтобы над ними не оказалось венка. Но оскал Вуда не обещал ничего хорошего… И венок, омываемый падающим снегом, действительно скользил к ним. Вскоре окажется над их головами. «Только не это!» Крисания дёрнулась в сторону, однако Вуд остановил её, схватив за запястье — да и не успела бы она сбежать… — Отпусти меня! — возмутилась Крисания. Вуд не слушал. Но венок… венок внезапно остановился и резко полетел в другую сторону. — Что за… — выругался Вуд, от неожиданности и разочарования отпуская руку Крисании. Она торжествующе улыбнулась, потом потёрла запястье, которое Вуд так бесцеремонно сжал: — Мог бы и поблагодарить за танец. Вуд пробормотал что-то. Крисания не стала уточнять. Развернулась и направилась к тому, кто спас её от поцелуя с Вудом. К тому, кто спасал её уже не раз. Крисания не видела, как профессор Маджере колдовал, но не сомневалась: это он управлял венком. Больше некому. «Он же обещал защитить. Он…» Она быстро оказалась рядом с профессором — встретилась с ним взглядом. Он стоял у одной из стен — весь в чёрном, не подвластный магии вечера, но явно контролирующий абсолютно всё происходящее в большом зале. Но когда он посмотрел на Крисанию, то в его изменённых оборотным зельем голубых глазах была не властность, а… беспокойство. Искреннее. Царапающее. И Крисания сказала тихо, думая о том, как хотела бы убрать снежинку, упавшую ему на нос: — Спасибо. Он едва кивнул, но большего не требовалось. Он исполнил своё обещание. Он… — Думаю, мне пригодится волонтёр, мисс Таринская, — вдруг сказал профессор совершенно бесстрастно. — Видите тех двух мальчишек у стола с канапе? Кажется, они с третьего курса — ещё не доросли до бала. — Я разберусь, — с радостью пообещала Крисания, отряхивая свои плечи от нехолодного снега. Она никогда не слышала о том, чтобы на рождественском балу кто-то работал волонтёром. Но какая разница? Главное — она поможет профессору. Будет рядом. И потом… потом они поговорят. Обязательно.