Глава десятая. Трещины

I

Крисания плохо помнила, как добежала до портрета Полной дамы, как назвала пароль — что там за слово вообще? — как оказалась около двери в дортуар. Она не знала, были ли пустыми коридоры, по которым она неслась, забыв о приличиях, и общался ли кто-нибудь в гриффиндорской гостиной… Перед глазами стояло лишь его лицо, искажённое лютой, неконтролируемой злобой. «Не трогайте меня!» «Прочь! Прочь отсюда!» Он… Он… «Он ненавидит меня». Эта мысль билась в голове Крисании, разрывая виски набирающей силы болью, подступала к сердцу и разъедала его, точно то тёмное проклятье, о котором недавно рассказывал профессор… Профессор! «Я ведь не знала… Не хотела… Как… как это вообще вышло?» Крисания вскрикнула, когда ей на плечо вдруг опустилась чья-то рука — Таринская как раз заходила в дортуар, ощущая блёклую радость от того, что соседок там не оказалось. И вот… — Крис? Что с тобой? Это был голос Лили. Она легонько сжала плечо Крисании. — Ммм… прости, ничего, — пробормотала Крисания, у которой не было сил на выстраивание достойной защиты, на оправдание своего глупого крика. К тому же это Лили… она поймёт, что нужно оставить Крисанию в покое и просто уйдёт? Да? Смутная надежда обратилась пылью, когда Лили вышла из-за спины Крисании, и заглянув ей в лицо, сказала: — Не похоже на «ничего». — Лили… Явно не желая проявлять деликатность, Эванс добавила: — У тебя такое лицо, будто ты сейчас расплачешься! Крис! — Нет. Вовсе нет. Ложь. Слёзы подступили совсем близко к глазам, Крисании пришлось зажмуриться в попытке сдержать этот неминуемый солоноватый поток. Какой стыд. — Ну что ты, — сказала Лили с внезапной мягкостью, и обхватив ладонь Крисании, повела её к своей кровати. — Я знаю, что случилось. Я… давно заподозрила. Можешь рассказать мне всё. Чем больше Лили говорила — по-прежнему участливым, нарочито нежным голосом, — тем острее Крисания ощущала разрастающееся между ними непонимание. Что Эванс имела в виду? «Она же не могла знать об истинном лице профессора? Говорит, что заподозрила, но… как это можно было заподозрить?! Или только я ничего не понимала? В одной из его фляжек — ведь наверняка оборотное…» Мысли о профессоре — его тайне, его злости — вновь унесли Крисанию прочь от реальности, а ведь Лили всё это время что-то говорила. Усадив Таринскую на кровать, ласково поглаживала её по руке. — …возможно, он внушил тебе, что это ты… как-то его спровоцировала. Мудаки типа него всегда так поступают. Но ты не виновата, Крис. И ты ведь убежала, да? Он… успел что-то сделать или только… ну, распускал руки? Сквозь неестественно-мягкий голос Лили вдруг прорвалась злость — она выругалась грязно, и отпустив руку Крисании, сжала кулаки, резко выдохнула: — А ведь я сначала подумала, что про него зря болтают всякую чушь, купилась на то, что он такой… умный, знающий… Но потом заметила, как он на тебя смотрит… фу! Мерзавец… Сейчас ты успокоишься, мы пойдём к Макгонагалл… или сразу к Дамблдору, и ты всё им расскажешь… я буду рядом — не бойся, Крис. Да и твоя мама с тёткой… они же так тебя любят, они не дадут Маджере спуска, когда узнают, что он… — Что он? — переспросила Крисания, с трудом вникая в запальчивый монолог Лили. Та разгорячилась — щёки покраснели, губу она то и дело прикусывала, огненные пряди разметались по плечам от того, что Эванс время от времени встряхивала головой, будто в подтверждение своих слов. Услышав её вопрос, Лили замерла на полуслове — кажется, это опять было ругательство. Она нахмурилась и сказала: — Крисания… ты же не станешь его выгораживать? Я видела, как ты вбежала в гостиную… да и… он должен ответить! Лили определённо понятия не имела о тайне профессора — вот что поняла Крисания. Но о чём она тогда толковала? Почему так сильно рассердилась? «Обзывала профессора бранными словами, собиралась к Дамблдору… даже мою маму с тётей упомянула… что…» Обрывки слов, которые Крисания всё же уловила сквозь накрывшую её пелену, складывались в нечто странное, несуразное, не имеющее никакого отношения к профессору Маджере. «Распускал руки». Да, Эванс точно это сказала. Безумие. Совершенное безумие. «Что же сегодня за день такой?!» Между тем Лили повторила, снова переходя на этот пугающе-ласковый тон: — Крис, всё хорошо. Он не сможет тебе навредить. Он, конечно, сильный волшебник, но мы ведь в Хогвартсе… Если тебе страшно, я могу прямо сейчас кого-нибудь позвать… — Подожди. Вроде прозвучало достаточно твёрдо. «Не время раскисать. Если Лили и правда взбрело в голову…» — Лили, — Крисания взглянула в зелёные, искрящиеся негодованием глаза Эванс. — Ты думаешь, что профессор Маджере… Произносить подобное вслух было ужасно неловко, просто абсурдно. Но не могла же она позволить Лили так плохо думать о профессоре. «Клевета… одна клевета. Но Лили не со зла, конечно». Собравшись с силами, Крисания попробовала спросить ещё раз: — Ты решила, что профессор Маджере… при…ставал ко мне? Несмотря на подготовку и внутреннюю решимость вступиться за профессора, слово «приставал» далось Крисании с трудом. Оно казалось таким непристойным, вульгарным. Чтобы профессор Маджере… «Он бы никогда… Но вот я… я не уверена, но…» — А разве нет? — спросила Лили, сведя брови к переносице. — Нет! Разумеется, нет. Лили пожевала губу, затем сказала с оттенком всё той же обременяющей осторожности: — Крис… я ведь говорю, тут нет твоей вины. Возможно, он наплёл тебе всякого… ну что по магическим меркам ты совершеннолетняя… И… это, конечно, так, но вовсе не даёт ему права… Он же профессор! Или он угрожал… — Да нет же! — воскликнула Крисания, поднимая руки вверх, будто могла ладонями остановить этот поток безумия. — Лили, успокойся. Я не понимаю, с чего ты вообще взяла… Таринская остановилась на секунду. Вдохнула. Выдохнула. Сказала настолько холодно и серьёзно, насколько могла сейчас, мысленно не отпуская то, что волновало её на самом деле: — Профессор Маджере никогда ничем не обижал меня. И уж тем более… не… не распускал руки, как ты выражаешься. Я не понимаю, как подобное вообще пришло тебе на ум. Голос всё же дрогнул к концу предложения. Крисания встретилась взглядом с Лили. Та выглядела озадаченной: — Крис, ты… точно? — Да. — Может, ты просто не знаешь… Это предположение оскорбило Крисанию — она была неопытной, но не глупой ведь! Многого не знала о... брачных занятиях, но уж точно бы заметила то, что Лили обозначила как «он распускал руки». — Лили! Я же не первокурсница! — Ну, ладно-ладно… Я не хотела тебя обижать. Пришёл черёд Эванс поднимать ладони вверх — она изобразила, будто сдаётся, и этим немного разрядила обстановку. На губах Лили мелькнула смущённая полуулыбка, Крисания кивнула. Некоторое время они сидели в тишине — каждая в своих мыслях. Крисания в основном смотрела на противоположную стену — там висел ковёр с изображением гриффиндорского льва. Он рычал. Он был готов атаковать и защищаться… Привычный лев. И такой бессмысленный. Больше всего на свете Крисании хотелось скрыться за пологом собственной кровати и рассмотреть внимательно медальон Паладайна. Возможно, на нём остался след после случившегося в кабинете? «Надо было сразу разглядеть». Но тогда мысли занимало совсем иное… Да и сейчас. «Я должна спросить, выяснить… а потом уже можно будет и одной побыть». И потерев виски — голова противно ныла, — Крисания спросила у Лили: — Лили… с чего ты вообще взяла, что… Эванс взглянула на неё и недоверчиво, и будто всё ещё с ноткой подозрения, объяснила не сразу: — Ну… я уже сказала, я видела, как он… смотрит на тебя — как-то… жадно, что ли. Будто съесть хочет. Не знаю. Я спросила у Мэри, не замечает ли она чего, но она сказала, что взгляды как взгляды… Но ты и профессор стали много времени проводить вместе… Просто… — Лили почесала лоб, затем наклонилась вперёд, точно надеялась так скорее донести свою мысль. — Прошедшим летом Тунья… сестра моя, ты же помнишь? В общем у неё в школе был… ужасный случай с учителем и ученицей. Это подруга Туньи… была. Она… — Умерла? — спросила Крисания очень тихо, заранее зная ответ: Лили была бледной и говорила шёпотом. Лили медленно кивнула: — Да. В ванной… понимаешь… И она оставила дневник. Тунья, конечно, не знает, что именно было в дневнике, но говорят… он заставлял эту девочку делать всякое. Фотографии… за оценки, наверное. Тунья видела, что с Эммой что-то происходит, но та отговаривалась проблемами дома… Крисания сама нашла руку Лили, сжала. — Ты знала её? — Совсем немного. Тишина снова окружила их. — Не думай плохо о профессоре Маджере, — попросила Крисания, прежде чем отпустить ладонь Эванс — горячую, с тонкими металлическими колечками на пальцах. Продолжила после секундной паузы: — Он помогал мне: проводил дополнительные занятия бесплатно… потом ещё сопровождал к миссис Томпсон — столько раз, сколько я хотела. Он… может показаться нелюдимым или даже мрачным… но он очень хороший. «И он велел мне убираться прочь». Лили посмотрела на неё так, точно хотела что-то сказать… но промолчала. Кивнула: — Хорошо. Добавила уже, когда Крисания встала и пересела на свою кровать: — Прости, что полезла не в своё дело. Он просто… — Да, я поняла. Хотя, на самом деле, Крисания ничего не поняла. Лили говорила о каких-то взглядах, но профессор Маджере… «Лили померещелось. Вот и Мэри ничего особенного не увидела. Впрочем, неудивительно, что Лили так разволновалась — после трагедии с той девушкой… Нужно помолиться Паладайну за эту Эмму». Крисания вздохнула. Полог наконец был задёрнут — она осталась одна. Достала из-под рубашки медальон, взглянула на дракона с сапфировым глазом, осторожно ощупала дорогой сердцу знак… Нет. Ничего. Попробовала открыть крышку. Бесполезно. «Но почему медальон так подействовал на профессора? Его лицо…» Золотое. Кажется, к правой щеке с шеи тянулся шрам… но, возможно, Крисании лишь показалось. Она не успела разглядеть. Она была… потрясена тогда. Да и сейчас… «Его глаза… колдовские. Ни у кого не видела подобных». Золотые — как и кожа. Да и зрачки не как у обычного человека, а странной формы… «Похоже на песочные часы. Или я додумываю?» Она уткнулась носом в подушку. Всё это — очень странно, однако… «Он красивый. Всегда красивый… Волосы — серебряные, и даже лучше тех тёмных, которые даёт ему зелье. И разве… разве так важно — тёмные они или белые? Это ведь профессор Маджере. Всё ещё он. Всегда был он». От таких мыслей стало лишь больнее. Отвлёкший её разговор с Лили потерял свою силу, снова нахлынуло жуткое осознание: профессор разозлился на то, что медальон разоблачил его. «Прогнал меня. И… никогда не захочет видеть? Никогда?!» Крисания беззвучно всхлипнула, зажала уголок подушки зубами. Затем, растерев выступившие на глазах слёзы ладонью, взяла палочку и наложила заглушающее заклятье. Нельзя, чтобы кто-то слышал, а то напридумывают всякого… «Профессор…профессор… Рейстлин…»

***

Сразу после инцидента с медальоном — когда Крисания убежала — Маджере… вы здесь? Я зайду? — чужой бессмысленный голос прорвался в мысли Рейстлина, хаотичные, полные отчаяния, стыда, отвратительного страха… «Что? Зачем…» Рейстлин потёр переносицу, надеясь, что его оставят в покое. «Надо было закрыть дверь за Таринской. Идиот». Таринская теперь бродила по Хогвартсу с его тайной. Она всё видела. Она могла… «Нет! Нет же?» — Маджере, ну что вы как маленький… — дверь скрипнула. Рейстлин в панике набросил на себя маскировочные чары. От грубой магии тело тут же стало зудеть. Маджере проскрежетал, едва владея соственным голосом: — Уходите. Но было уже поздно — Тейвин вошла решительным шагом, заговорила: — Маджере, нам надо всё прояснить. Вы меня избегаете — это очевидно. «Пожалуй». После слов Флитвика Рейстлин, обдумав вопрос, решил, что заводить разговор с Тейвин о её предполагаемых чувствах к нему будет вершиной нелепости. Он просто свёл к минимуму общение с ней, игнорируя её попытки разговорить его за трапезами. Флитвик буравил Рейстлина угрожающим взглядом — ну и чёрт с ним. А теперь она пришла… «Неужели и правда говорить о своих чувствах? Только этого не хватало!» «Да брось, Маджере, давай послушаем милую даму… Смотри, какая красивая — эта грудь…» Рейстлин скривился, услышав голос гадины. Как давно она обрела способность говорить? Почему молчала всё это время? Чего ждала? — Предполагаю, что Филиус говорил с вами, — продолжала Тейвин, подходя всё ближе, распространяя вокруг удушливый запах роз. Рейстлин поморщился — какая мерзость. Мята. Её тепло. Та особая нота… «Мята? Это ты о чём, мальчик мой?» Не обращая внимания на Тейвин, которая говорила что-то, активно жестикулируя, Рейстлин вынул фляжку из внутреннего кармана мантии и поспешно сделал несколько глотков. Нельзя, чтобы гадина видела Таринскую. Это… недопустимо. Жидкость пошла не в то горло. Маджере закашлялся, согнувшись. Тейвин сделала шаг вперёд, глупо похлопала его по спине. Рейстлин откинул её руку, с каждой секундой раздражаясь всё больше. Проклятье! Зачем она лезет? — Не трогайте меня. И… сейчас не время для разговоров. Да и вообще. Рейстлин отодвинулся, кашлянул в кулак. Она выглядела несколько озадаченной, пригладила ладонью свои волосы, заплетённые в объёмную косу. — Маджере… Рейстлин… я решилась на этот разговор, потому что чувствую, как вы ко мне переменились. Мне казалось… мы понимаем друг друга, но теперь… Она не давала ему ответить, частила: — Я понимаю, Филиус… запутал вас. Сказал, наверное, будто я жду чего-то серьёзного, но… вы просто… то есть мы всегда так мило беседовали, и я подумала: можно было бы как-нибудь выпить кофе в Хогсмиде. Я всё думала: вы сами пригласите. Ведь ничего особенного, только… — Нет. Тейвин открыла рот, её грудь — и правда солидная — тяжело вздымалась под бордовой мантией. Ничего волнующего в этом не было. Просто факт. Вроде того, что на правой щеке у неё назревал алый прыщ с постепенно прорезывающимся бледно-жёлтым гнойным кончиком. Рейстлин не дал ей заговорить, сказал, не пытаясь быть вежливым. — Профессор Тейвин, наши разговоры были лишь ни к чему необязывающим общением двух коллег. И, должен признаться, никакого удовольствия эти поверхностные обсуждения мне не доставляли. И… я определённо не намерен пить с вами кофе — ни в Хогсмиде, ни где-либо ещё. Её лицо вытянулось. На мгновение Рейстлину показалось, что она сейчас расплачется или даст ему пощёчину. Или то и другое сразу. Плевать. Может, так даже лучше. «Прочь! Прочь отсюда!» Да. Пусть Тейвин ударит его, если хочет. Но она лишь поджала губы и сказала оскорблённо: — Вы хам, Маджере. А я то думала… — добавила нелепое. — Вы ещё пожалете! Он ожидал, что Тейвин уйдёт, но она застыла и смотрела на него… и чего-то ждала? Пыталась подобрать слова похуже, чтобы причинить ему боль? Неважно. Рейстлина окружал плотный туман из совсем других, куда более важных вопросов: это же медальон Таринской свёл на нет действие оборотного зелья? Что за магия в нём? Почему он так сработал? И ещё… «Она теперь боится меня? Страшится чудовища? Она…» С трудом понимая, что делает, Рейстлин на нетвёрдых ногах прошёл мимо Тейвин и устремился прочь из класса — быстро, медленно… не имеет значения. Он не хотел быть здесь. Да и нигде в общем-то. Маджере услышал удивлённое: «Что вы…», но не среагировал. Пусть запрёт кабинет магией, если хочет. Или оставит открытым. «Да что там воровать? Кому это нужно?» Кому, кому… По привычке он добрался до своей комнаты в подземелье, только тут осознав, что мог бы скинуть грубые маскировочные чары, от которых так чесалась кожа. «Я ведь выпил своё зелье… Кажется, это была последняя порция». Он выругался, а затем — ещё раз. Громче. Озлобленнее. Пусть горит всё адским пламенем. Пусть дементоры сожрут и гадину, и Тейвин, и вообще… «Прочь! Прочь отсюда!» Что она делает сейчас? Плачет? Рейстлин впился ногтями в лицо, исковерканное проклятьем. Чужое. Мерзкое. Содрать бы его, выкинуть прочь и остаться чистым. «Чистым? Очень смешно». В какой-то момент в руках у него оказался тот самый шарф. Рейстлин зарылся в него носом, ощущая лишь запах пыли… Но Маджере всё равно держал его у лица. Повалился на кровать, издав глухой усталый стон. Как же надоело… Как же глупо. Бессмысленно. Пусто. Сны захватили его мощным потоком — Рейстлин и сам не понял, когда упал в эти вязкие, давно знакомые кошмары. …Софи горит заживо у него на глазах… Этот звук… Этот запах… И луч. Фиолетовый луч, пронзающий Рейстлина, уводящий за собой во тьму («Что обещано, должно быть исполнено»). Зелёный луч срывается с палочки, врезается в грудь пленника из Нурменгарда («Тут лишь одна проблема: убивающее заклятье мы дважды потренировать не сможем, так что хорошо запомни свои ощущения, Маджере»). …Обезображенное проклятьем лицо матери, его рука, скользящая по её седым волосам («Это ты сделал?!») Рейстлин кричал и ощущал вспышки непроизвольной магии, и плевался, потому что в рот попала какая-то гадость… шерсть… «Нет. Она связала, она старалась, она сказала, что раньше никогда… А теперь… но разве я мог не прогнать её?!» «Красивая, — подала голос гадина, которая сегодня была особенно сильна. — Так вот почему ты не покусился на ту даму с грудями? Старовата для тебя? А эта девочка — то, что нужно. Прелестная, точно статуэтка. И взять её будет легко… ты же понимаешь». Рейстлина затошнило. Пытаясь прогнать ненавистный голос прочь, он царапал лоб, губы, горло… Те мерзости, которые говорила гадина… Отвратительно. Невозможно. «Но ты же хотел однажды… да и не раз», — насмехалась она, бесцеремонно просматривая его воспоминания, запуская свои когтистые пальцы так глубоко в его разум, что Рейстлин выл от боли и метался по кровати, и не мог встать… «Ты всерьёз думал, будто та корова из бара заменит тебе такое утончённое удовольствие?» Рейстлин заскрипел зубами, замотал головой, не понимая, как проснуться, выбраться, спастись. Он теперь ощущал на себе тяжесть чьего-то тела, чувствовал, как нежные пальцы скользят по его шее, спускаются к груди. Видение тёрлось о него, призывно постанывало, шептало: «Что же ты… ты ведь хочешь. Позволь себе». — Нет же! Нет… — крикнул он, взмахнув руками, призывая на помощь магию. Раздался грохот. Видение рассеялось, а ещё, кажется, он что-то сломал… Маджере попытался встать с кровати, но перед глазами вдруг вспыхнуло странное: Длинные жёлтые пальцы судорожно сжимают богато инкрустированную рукоять. Лезвие кинжала отражает неестественно-белый, слепящий глаза свет. Он заносит руку для удара… Бах. Рейстлин свалился с кровати, едва не приложившись головой о тумбочку. Теперь он лежал на полу, вроде бы очнувшись, глотая ртом влажный, дурманящий воздух. Он потёр лоб. Дотянулся до волшебной палочки — к счастью, она оказалась на тумбочке. — Люмос. Мерное магическое свечение расплылось над полем боя: стол был расколот надвое, стул отброшен в угол, несколько мантий Рейстлина валялись по углам комнаты. Маджере повернул ноющую голову — хмыкнул, в нос уткнулся шарф. Почему-то это его позабавило. «Должно же быть в моей жизни хоть что-то забавное». Хоть что-то.

II

Дни обратились мелкими снежинками — падали у Крисании перед лицом, но она не замечала их, не ощущала, не пыталась сделать вид, что их мельтешение хоть сколько-нибудь её заботит. Она пыталась найти утешение и успокоение в молитвах Паладайну, вновь и вновь осматривала медальон с драконом, оставшийся прежним… Она чувствовала: по-настоящему помочь может только разговор с профессором Маджере. «Но он теперь ненавидит меня». Крисания пару раз чуть не подошла к его столу после занятия ЗОТИ, но профессор выглядел таким отстранённым, а в ушах у неё сразу же начинало звучать жестокое, справедливое: «Прочь!». И Крисания отступала, мысленно признавая свою вину: она ведь заставила его коснуться медальона. Он наверняка хотел просто взглянуть на символ Небесного Отца в руках Крисании, а она… «Но профессор, кажется, тоже не знал, чем именно опасно соприкосновение с медальоном. Может, просто подозревал, что трогать его нельзя. А я…» Собственная вина давала Крисании хоть какую-то опору — шаткую, недостаточную. Однако… что ещё у неё оставалось? Лили, Мэри и даже вернувшаяся из больничного крыла Эльза пытались разговорить её время от времени, втягивали в обсуждения предстоящего бала. Крисания отвечала заученно и безучастно. Вскоре они перестали её тревожить, хотя Лили по-прежнему кидала на Таринскую обеспокоенные взгляды. Пришлось даже сказать ей однажды: «Тебе не о чем волноваться, Лили. Спасибо за заботу». Вряд ли Эванс поверила. Но хоть не обвиняла больше профессора Маджере во всяких мерзостях. «Если кого и осуждать за непристойные мысли, то только меня», — думала порой Крисания. Сил отгонять эти думы не было, но они казались Таринской нелепыми и чужими. Она и профессор… Помышлять о подобном, мечтать о мужчине, не предназначенном ей в мужья, греховно. Но прямо сейчас он так далёк от неё, что ни одно, даже самое смелое её желание — коснуться его серебряных волос, разглядеть его настоящее лицо — не может осквернить его. «И так будет всегда теперь. И правильно. Надо бы только извиниться перед ним, но… он наверняка этого не хочет. Стыдится своего проклятия… ведь дело в проклятии, верно? Ему будет больно, если я напомню, что видела. Бедный… чего же тут стыдиться?» Сердце разрывалось. Снова. Снова. Крисания не сразу, но, ругая себя, вспомнила о миссис Томпсон. Отправила к старушке свою преданную эльфийку Тессу с наказом сказать, что если миссис Томпсон не слишком расстроится, то визиты можно было бы продолжить уже после рождественских каникул... Таринская знала: ничего не изменится после каникул, но она пообещала себе, что тогда попросит профессора Тейвин сопровождать её к старушке. Или, может, кого-нибудь другого из профессоров… «Больно. Слишком больно». В устном ответе, переданном через Тессу, миссис Томпсон заверила, что всё в порядке — к ней как раз приехала внучатая племянница из США, чтобы вместе отпраздновать наступающее Рождество. «Она позаботится обо мне, милочка, — передала эльфийка дословно речь старушки. — А тебе я желаю побольше веры в лучшее. Профессор Рейстлин — трудный человек, но он очень дорожит тобой. Не сомневайся». Щёки Крисании заалели, когда она услышала эти слова. Попросила Тессу — благо, в дортуаре никого больше не было — повторить ещё раз. — Профессор Рейстлин — трудный человек, но он очень дорожит тобой. Не сомневайся. Так и сказала, — обстоятельно произнесла Тесса, оправляя розовую наволочку, служившую ей платьем. Затем она посмотрела на Крисанию внимательно: — Госпожа, этот профессор Рейстлин… Стыдно было произносить подобное указание вслух, а пришлось: — Не говори о нём маме и тёте, Тесса. Пожалуйста. Тесса кивнула — она когда-то служила отцу Крисании, потом ухаживала за ней. Она гордилась тем, что всегда принадлежала славному роду Таринских. — Рейстлин… Это имя такое? Не слышала о высокородных мужчинах по имени Рейстлин. Или он иностранец? Крисания покачала головой, всё ещё раздумывая о словах миссис Томпсон. «Он очень дорожит тобой». Откуда ей знать? «С чего бы ему дорожить мной? И даже если раньше…» — Он маглорождённый, — объяснила Крисания Тессе. Эльфийка потеребила собственное ухо, затем сказала так, точно изрекала непреложную истину: — Ну новая кровь — это хорошо. Силён ли он как волшебник? Крисания бездумно кивнула. Эльфийка осталась довольна: — Отлично! Это Таринские всегда ценили. Разве что… Под возмущённым взглядом Крисании — что это за глупости про «новую кровь», какое значение имеет колдовская мощь профессора?! — Тесса осеклась. Крисания знала: Тесса чувствовала в её матери недостаток магической силы и боялась, что этот брак ослабил род Таринских. Крисания терпеть не могла, когда Тесса высказывалась на данную тему — и та воздерживалась от резких замечаний. Практически всегда. Сейчас, поблагодарив эльфийку, Крисания снова провалилась в свои мысли, дополненные теперь новой вводной. Почему миссис Томпсон решила, что профессор… «Он очень дорожит тобой». «Нет. Не может быть. Он бы тогда… дал знать, что я могу заговорить с ним. Но он смотрит… смотрит, точно я его злейший враг». …На очередное занятие дуэльного клуба Крисания малодушно не пошла. Бродила около Чёрного озера, замерзая под порывами ледяного ветра и думая обо всём на свете и одновременно ни о чём. Всматривалась в застывшую тёмную гладь, стараясь понять, почему Паладайн решил так испытать её. Сердце болело при одном взгляде на профессора… А когда на последнем занятии ЗОТИ она несколько раз поднимала руку, чтобы ответить — речь шла о классификации продвинутых атакующих заклинаний, — профессор Маджере упорно игнорировал её. Спросил Мэри, Лили, даже Блэка, который не имел ни малейшего желания отвечать… Крисания и сейчас, прикрыв глаза, видела профессора — холодное презрение сковавшее безупречные острые черты лица. Того лица, которое он предпочитал показывать всем. — Таринская! Удачно, что ты тут. Крисания не могла согласиться с Вудом. Она знала, что он собирается ей сказать — это утомляло. — На днях ведь уже бал. Я за тобой зайду, — предсказуемо сообщил Вуд. — Нам необязательно туда идти, — заметила Крисания. Его квадратный подбородок дрогнул — Вуд усмехнулся, точно она пошутила: — Ну ты скажешь тоже. Пойдём, конечно, Таринская. Ветер лохматил его коротко стриженные волосы, натягивал мантию на массивных плечах. Диана Грингасс, наверное, была бы счастлива, если бы Вуд её пригласил. И почему всё в жизни так сложно? Крисания сказала твёрдо: — Я не хочу. Он наморщил лоб: — Из-за всей этой религиозной темы? Маман мне тоже говорила недавно: мол, Рождество праздновать грешно. Мы не верим… всё такое. Крисания склонила голову набок, вглядываясь в лощённое лицо молодого человека, которому её собирались отдать в жёны. Она вдруг с особой ясностью поняла, что никогда не согласится на это. Не станет миссис Филипп Вуд. «Я ещё раз поговорю с тётей, с мамой. Невозможно. Я не буду… Даже если они расстроятся, если станут настаивать… Я не могу потратить свою жизнь так. Профессор Маджере поддержал меня насчёт курсов. И он прав… Небесный Отец даст мне сил сопротивляться браку, идти по верному пути». — А ты во что веришь, Вуд? — спросила она тихо, но твёрдо. — В могущество своего Лорда? Он вздрогнул: — Ты чего? О таком не говорят вслух. Но если хочешь знать — да, за ним будущее. И… тебе повезло, что ты станешь моей женой. Будешь в безопасности. Крисания пожала замёрзшими плечами: — А чего мне бояться? У меня чистая кровь. Вуд довольно кивнул, противно подмигнул её: — Поэтому ты и подходишь. Да и репутация у тебя приличная. Ты и я… мы будем парой что надо. Для начала — на балу. — Я не пойду с тобой на бал, Вуд. Позови, кого хочешь. Мне это не интересно. Он что-то пробормотал. Крисания кивнула на прощание и пошла к замку. Она не ожидала шумного топота за спиной, резкого: — Таринская! Крисания! Обернулась. Вуд смотрел на неё, поджав губы. И выглядел одновременно жалко и комично. Она думала: он сейчас начнёт угрожать, говорить гадости… Но он произнёс печально: — Ну… прошу тебя, Крисания. Я уже всем сказал, что с тобой приду… Я буду выглядеть глупо. Пошли хотя бы ненадолго? Неожиданно. Она и не думала, что Филипп Вуд умеет просить. «Наверное, я была несправедлива к нему». Он тем временем продолжал: — Чего тебе стоит, а? «Замуж за него я не пойду, но этот бал… если он и правда всем сказал. Он так просит… Надо быть добрее, верно?» Крисания сомневалась, и Вуд уловил это. Он сделал шаг вперёд, сжал плечо Крисании: — Вот и славно. И прежде чем Таринская успела ответить или сбросить его ладонь, сам отстранился. — Да ты замёрзла. Беги скорее в замок, а то простудишься. — Сама разберусь, — отрезала, возмущённая его назидательным тоном. Ох, надо было стоять на своём… — Один танец. Не больше, — отрезала Крисания, прежде чем повернуться к Вуду спиной. «Один танец… это вполне приемлемо для хорошего дела. И потом я пойду в башню — там будет тихо. Почитаю…»

III

Золотая сфера в ладони Рейстлина распалась на сотни частиц, обнажив крохотное алое пёрышко. «Только не это». Между тем Дамблдор обвёл взглядом всех профессоров, собравшихся в просторной классной комнате, где обычно проходили занятия по трансфигурации. Алое пёрышко также оказалось в руке у удивлённой и слегка недовольной Хуч. Макгонагалл и Стебль, которые организовывали бал в этом году и точно должны были дежурить на нём, одобрительно кивнули «избранным жертвам». — Хорошо, что вы с нами. Кажется, так было два года назад, — заметила Макгонагалл, обращаясь к Хуч. Стебль в это время мягко улыбнулась Рейстлину: — Мужской взгляд будет очень кстати! А то эти сорванцы чего-только ни придумают... «Мой взгляд... Знали бы вы», — мрачно подумал Рейстлин и моргнул, пока пышная Стебль не начала терять краски и форму. «Дежурить на рождественском балу! Что за пытка...» — Какой чудесный квартет у нас сложился, — протянул Дамблдор так, будто готов был запеть и ожидал от избранных профессоров, что они его немедленно поддержат. «Вот же глупость… хотя старик вполне мог бы посчитать это нормальным». Рейстлин на мгновение прикрыл глаза. Ему не требовалось смотреть на коллег, чтобы знать: те, кто остался без пёрышек, торжествуют. Конечно, им ведь не придётся тащиться завтра на рождественский бал и следить, чтобы толпа подростков не натворила бед. Маджере ни капли не сомневался в том, что Дамблдор специально подставил его. Старику нравилось издеваться. Ну и подозревать Рейстлина в самом худшем, конечно. Как в тот раз, когда Маджере пришёл к нему за разрешением заниматься с Таринской вне обычной учебной программы. «Узнав суть дела, старик нахмурился, протянул недоверчиво: — Дополнительные уроки с мисс Таринской? Должен предупредить вас, Маджере, в Хогвартсе запрещено давать платные занятия ученикам. Это против наших правил». Рейстлин взглянул на полку, на которой стояли изуродованные заклинаниями кофейники — кажется, их пытались превратить в… мёртвых пауков? Да уж… попробуй разберись. Мысли о Таринской отдавали горечью, но сопровождали Маджере постоянно. Вот теперь он против своей воли вспоминал, как убеждал Дамблдора в том, что не станет брать с ученицы деньги, ведь у неё есть талант, который нужно развивать («Она и правда хорошо справлялась с дополнительной нагрузкой. Она…»). Старик в тот раз не особо поверил Рейстлину, но не отказал в просьбе и на прощание сказал: «Я тут дал задание доверенным людям распустить несколько слухов о местонахождении вашего наставника. Так что если услышите об Айгере в Канаде и об Айгере в Сибири — не удивляйтесь». Теперь казалось, этот диалог случился вечность назад. Тогда Рейстлин ещё не знал о религиозности Таринской, а она не видела его истинного лица. Тогда их не связывали совместные индивидуальные уроки и походы к миссис Томпсон, полные чего-то такого… Маджере не пытался описать это словами. Просто… В груди разрасталась пустота. Пустота увеличивалась постоянно — например, прямо сейчас, пока Стебль сетовала, что ей не в чем пойти на бал дежурить, а Дамблдор (то ли в шутку, то ли всерьёз) уверял её: — Бросьте, Помона, вы всегда прекрасны. Слизнорт похлопал Рейстлина по плечу: — Не повезло вам. Ну готовьтесь к завтрашнему дню, что сказать, — хмыкнул Слизнорт. — А я вот собираюсь попробовать эльфийского вина из Лотарингии урожая 1950 года. Был ли это намёк? Полагалось ли Рейстлину напроситься на пару бокалов? Маджере понятия не имел — к Слизнорту в гости он так и не заглянул, и радушие слизеринского декана значительно поубавилось. Поэтому, возможно, тот просто хвастался. «Посиделки с вином… какая банальщина». Когда Дамблдор, дав несколько глупейших советов вроде «Следите за чашей для пунша, коллеги, студенты вечно норовят подлить в неё что-нибудь погорячее», наконец отпустил их, Маджере подошёл к Флитвику и без всякой надежды начал: — Флитвик… — Нет. Флитвик отказал Рейстлину стремительно, но совершенно беззлобно, даже с улыбкой. Они вместе вышли из класса в тёмный коридор — время близилось к полуночи. Маджере не понимал, почему Дамблдор решил провести жеребьёвку так поздно. «Не спится ему, что ли». Впрочем, у самого Маджере тоже были патологические проблемы со сном. Между тем Флитвик произнёс: — Завтрашний вечер у меня занят, Маджере. Пожелайте мне удачи. — Так вы всё же… — Да. — Кхм… удачи, — сказал Рейстлин вполне искренне и пошёл не к себе в подземелье, а к выходу из Хогвартса. Вот как… значит, Флитвик решился и пригласил Тейвин на свидание. «— Маджере, это возмутительно! Я знаю, что вы были очень грубы с Джоанной. Разве можно… — начал Флитвик, как только Рейстлин зашёл в учительскую после того ужасного дня, когда произошло его разоблачение перед Таринской. Эпизод с Тейвин Маджере не занимал — он почти забыл о своей грубости… но Флитвик явно расставлял приоритеты иначе. Несмотря на небольшой рост, профессор заклинаний сейчас казался опасным противником: его ноздри раздувались, во взгляде сквозила сталь. Да что же он так близко к сердцу принимает личные дела Тейвин? — Сколько вы ещё будете лезть в мою жизнь и читать мне нотации, Флитвик?! — возмутился Рейстлин, который после прошедшей ночи ненавидел весь мир особенно сильно. — Маджере, вы… — Да, что — я?! Если вас так заботит личная жизнь профессора Тейвин, сами пригласите её на свидание! А меня оставьте в покое. Последние слова прозвучали сипло, обессиленно. Не было у Рейстлина энергии для очередных разбирательств. Даже злость вспыхнула и истаяла. Плевать на них всех с высокой колокольни. За завтраком в большом зале он видел Таринскую… она ни разу не посмотрела на профессорский стол. Боится. Внезапно Флитвик смешался и произнёс смущённо: — Ну вообще… я бы хотел. Просто… Джоанна сказала однажды, что… Рейстлин удивлённо приподнял брови — не ожидал от себя подобной прозорливости относительно чувств. Да и вообще сказал про приглашение на свидание исключительно из злости. Теперь Маджере спросил по инерции: — Что сказала? — Ну её смущает наша разница в возрасте… и, возможно, в росте — это многих смущает… А потом она стала интересоваться вами… — И вы её не приглашали? — осведомился Маджере уже по-деловому, прислонившись к стене учительской. Лучше говорить о личной жизни Флитвика, чем вспоминать вчерашний день. Она ушла... Ушла. — Нет. Рейстлин не успел ответить, в кабинет медленно и торжественно прошествовал Слизнорт. И конечно, больше Маджере с Флитвиком к этой теме не возвращались». А сейчас вот, что выясняется… Флитвик решился. И Тейвин согласилась, несмотря на свои предубеждения. Маджере вышел на улицу налегке, будто и правда мог позволить себе разгуливать морозной ночью без утеплённой мантии. «Перчатки вы не носите, профессор?» Голос из недавнего прошлого. Её голос. Дни шли, а Рейстлин так и не решился заговорить с ней, объяснить… «Да что бы я мог ей объяснить?!» И всё-таки… он надеялся смутно: Таринская подойдёт сама. Пару раз после занятий ему казалось, что она хочет направиться к его столу, и Рейстлин специально смотрел на неё, давая понять: он не против — пусть подходит. Но почему-то каждый раз Таринская отказывалась от своего намерения — видимо, страх (или всё же — его передёрнуло — омерзение?) не давал ей сделать первый шаг. Наверное, разумно было бы вовсе никогда больше не заговаривать с ней. Тем более гадина, проявляясь, неизменно говорила столь отвратительные вещи… Ему стоило держаться от Таринской подальше. Но… «Как я тогда изучу её загадочный медальон? Это необходимо… это может помочь мне!» — говорил себе Рейстлин, раз за разом ловя взглядом чёрную макушку девушки, посматривая искоса на её гармоничное, скованное льдом лицо. Он не имел права скучать по ней. И не скучал, конечно. Однако… Пустота едва не выплеснулась наружу, когда сегодня на занятии дуэльного клуба он не увидел её в числе пришедших. А завтра… она придёт на бал? Рейстлин увидит её издали… и затем она уедет домой на эти проклятые каникулы и попадёт под влияние своей фанатичной тётки, которая может убедить её в том, что всё-таки необходимо голодать… или в чём-то столь же безумном и жестоком. И после этой обработки Таринская уже никогда не подумает о том, чтобы заговорить с ним! Рейстлин коснулся коры дерева, вжал леденеющие подушечки пальцев в жёсткие борозды, сам не зная, чего добивается. Ночь вокруг была густой, беззвёздной. Ночь проникала в тело через уши и нос, сливалась с пустотой. Уничтожала. Если он не поговорит с Таринской завтра же, пустота победит. У пустоты есть союзник… не один, возможно. «Но как это сделать? Как… показать ей, что не стоит бояться?» Сотни раз прожив ту сцену в кабинете, Маджере осознавал, что к страху перед его лицом у Таринской наверняка добавился шок от его реакции на разоблачение. Он… был очень несдержан тогда. Мягко говоря. «И всё-таки она могла бы подойти ко мне! Могла бы понять... Или нет? Что если она считает меня... безумным чудовищем? Думает, что я способен причинить ей боль?.. Сплетни о трагедии в лаборатории… она их собирала, вслушивалась?» Он не хотел так думать о ней. Он… «Надо обратиться к чему-то… приятному, чему-то…» Ответ пришёл внезапно. Ударил под рёбра, заставив глухо кашлянуть в кулак. Возможно, это было не то... Возможно, ему не стоило... «Мне нужен доступ к медальону, а значит, необходимо вернуть доверие Таринской. Я больше не могу просто ждать». Рейстлин, поглощённый новой мыслью, набросил на себя согревающие чары. Путь до Хогсмида довольно долгий всё же: замёрзнуть легко. Ощутив разливающееся по телу магическое тепло, снова мысленно вернулся к своей идее. «Неплохо придумано… Наверное».