№ 2 . Разрушитель времени

Следующие недели стали для меня временем фанатичной концентрации. Библиотека превратилась в личную мастерскую и лабораторию. Воздух в комнате гудел от концентрации магии, пах озоном, перегретым металлом и пылью распавшихся заклинаний. Денебола отбросила от себя очередной обугленный лист пергамента, на котором сложные геометрические чертежи слились воедино с черными подпаленами. Головная боль, тупая и навязчивая, пульсировала у нее в висках, но она игнорировала ее с упорством, граничащим с одержимостью. Маховик Времени лежал перед ней на столе, подвешенный на невидимых силовых линиях сложного стабилизирующего поля. Он медленно вращался, и крошечные галактики в его стеклянных сферах переливались тревожным, неровным светом. Он был прекрасен и ужасен одновременно. Моя задача — понять его не как единый артефакт, а как сложнейший механизм, где каждая руна, каждая частница была винтиком в машине мироздания. «Три дня, — прозвучал сухой голос Вальбурги с портрета звучал уде без привычной резкости , скорее с оттенком тревожного любопытства,— Ты не спишь, почти не ешь. Ты стала похожа на призрака. Безумие — это не способ доказать свою преданность роду, девочка. Уставший ум ошибается. А ошибка в таком деле стоит жизни». «Я не могу остановиться, — ответила Денебола, не отрывая глаз от артефакта. Ее пальцы, испачканные чернилами и сажей, водили по странице трактата «Временные Парадоксы: Теория и Практика Небытия» некоего магософа IV века. — Каждая минута, что я трачу на сон, — это минута, которую они там, в прошлом, живут на пути к гибели. Регулус приближается к тому дню, когда он найдет крестраж. Сириус… он все ближе к тому, чтобы довериться Питеру Петигрю». Она говорила тихо, но ее слова повисли в воздухе тяжелыми гирями. Портрет Регулуса содрогнулся. «Ты несешь бремя, которое не должна была нести, — мягко сказал Орион. Его образ на портрете выглядел усталым. — Ни один ребенок не должен знать дату смерти своих родителей». «Но я знаю! — голос Денеболы сорвался, и она с силой сжала перо в руке, так что костяная ручка треснула. — И в этом моя сила. И мой крест. Я не могу позволить себе роскоши быть «ребенком». У меня не было этой роскоши никогда». Она откинулась на спинку стула, закрыв глаза. Перед ней стояла задача титанической сложности. Маховик был незавершен. Гений Игнотуса Певерелла создал ядро, саму концепцию перемещения, но стабилизатор, тот самый компонент, что должен был удерживать путешественника в целости и сохранности и гарантировать точное попадание в точку пространства-времени, был лишь намечен, грубый эскиз. Ее первоначальная идея — использовать резонирующий кристалл из пещеры инферналов — провалилась неделю назад. Кристалл не выдержал контакта с энергией Времени и взорвался, едва не испепелив ей лицо и выбив все стекла в кабинете. Кричеру потребовался целый день, чтобы все исправить, и все это время он ворчал о «великой госпоже, которая хочет уничтожить дом великих предков». С тех пор она перепробовала десятки материалов: чешую дракона, обработанную в лунном свете; сердцевину ветви древнего дуба; даже каплю застывшей крови феникса. Ничто не работало. Материалы либо разрушались, либо создавали такие временные аномалии, что в углу кабинета на полдня возник пузырь мерцающего пространства, где время текло вспять, и Денебола с ужасом наблюдала, как сгоревшая свеча собирала свой воск обратно. Это было опасно. Одна серьезная аномалия могла стереть ее из реальности или состарить на сто лет за мгновение. «Ошибка в подходе, — бормотала она себе под нос, вставая и начиная расхаживать по комнате. — Я думаю о стабилизаторе как о якоре. Но он не может быть просто якорем. Время — это не статичный океан. Это живой, дышащий организм. Стабилизатор должен быть… согласующим звеном. Камертоном. Он должен не удерживать, а резонировать с нужной эпохой». Она остановилась перед своим главным сокровищем — шкафом с наследием Певереллов. Он был меньше гобелена Блэков, но гораздо старше. Дерево, из которого он был сделан, казалось, впитывало свет. Внутри лежали не столько артефакты, сколько знания: свитки, манускрипты, личные дневники ее матери, Иоланты, и ее предков. Именно там, в дневнике ее пра-пра-бабки, Кассиопеи Певерелл, она нашла намек. Кассиопея писала о «сердце времени» — гипотетической частице, которая была в каждом живом существе, связывая его с потоком временного континуума. Теоретически, если найти способ усилить резонанс этого «сердца» с ядром Маховика… «Безумие, — прошептала Денебола. — Но не более безумно, чем все остальное». Она знала, что нужно сделать. Это был отчаянный шаг. Она должна была использовать часть себя. Не кровь — кровь была слишком материальной, слишком привязанной к настоящему. Нужно было нечто более эфемерное. Память. Конкретная, сильная, эмоционально заряженная память, привязанная к той точке, в которую она хотела попасть. Она подошла к окну, глядя на мрачный переулок. Ее воспоминания о прошлом, о настоящем прошлом, были туманны. Она была ребенком. Но у нее были воспоминания, переданные ей. Портреты. Рассказы отца. И ее собственные визиты в Омут Памяти, чтобы изучать жизнь семьи. Она повернулась к портретам. «Мне нужна ваша помощь». Вальбурга подняла бровь. «Говори». «Мне нужна ваша память. Самая яркая, самая сильная. Не о трагедиях. О моменте, когда вы чувствовали себя семьей. Когда дом был полон жизни, а не теней. Момент, который определяет для вас понятие «дом Блэков»». Наступила тишина. Орион первым нарушил ее. «Ночь, когда родился Сириус, — сказал он, и его голос смягчился, став почти нежным. — Не та ночь здесь, в Гриммо. Мы были в нашем загородном поместье. Шел снег. Вальбурга… твоя бабушка, была так сильна. А потом… этот крик. И лекарь вышел и сказал: «У вас сын, сэр. Наследник». Я вошел в комнату. Вальбурга, уставшая, но сияющая. И этот маленький комочек… он сжал мой палец своей крошечной рукой. И я понял, что все — власть, состояние, традиции — все это ничто по сравнению с этим. Это был… момент чистой, абсолютной надежды». Денебола почувствовала, как у нее защемило в груди. Она видела этого человека — сурового, холодного аристократа — и представляла его с крошечным Сириусом на руках. «Мой день рождения, — тихо, словно боясь спугнуть образ, сказал Регулус. Ей пришлось повернуться, чтобы расслышать его. — Мне было семь лет. Сириус… он подарил мне модель гончего огненного шара. Не ту, что продается в «Дырявом Котле». Он сделал ее сам. Она летала по-настоящему. Мы весь день запускали ее в бальном зале. Мать ругалась, что мы можем разбить хрустальные люстры. А отец… он молча смотрел и улыбался. Всего один уголок рта, но… он улыбался». Денебола закрыла глаза, вдыхая эти образы, позволяя им заполнить ее. Это была не ее память, но она была частью ее крови, ее наследия. Вальбурга молчала дольше всех. Наконец, она выпрямилась. «Рождество. За год до того, как Сириус пошел в Хогвартс. За столом были все. Мой отец, Поллукс, твой дядя, — кивок в сторону пустой стены, где мог бы висеть портрет ее брата, — Калли, его жена, еще живая и не сошедшая с ума. Сириус и Регулус, еще не ставшие врагами. Дорея с Флимонтом. Даже Белла, еще не ожесточившаяся окончательно. Мы не спорили о крови, о политике. Мы просто… были семьей. Я помню, как свет от камина играл на серебре, смех Дореи… и чувство… полной, безоговорочной уверенности. Что так будет всегда. Что мы, Блэки, непоколебимы. Это была иллюзия, конечно. Но в тот миг она была реальна». Денебола открыла глаза. В них стояли слезы, но она не позволила им упасть. Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Эти воспоминания были драгоценнее любого артефакта. Она подошла к рабочему столу. Взяла тонкий серебряный инструмент, похожий на скальпель, но предназначенный не для плоти, а для самой субстанции памяти. Она поднесла его к своему виску, туда, где хранились эти новые, подаренные ей образы. «Экстрахо Мемориа», — прошептала она. Не было боли. Лишь странное ощущение пустоты, легкое головокружение. Из кончика инструмента выплеснулся серебристый свет, который собрался в мерцающую, переливающуюся каплю. Внутри нее танцевали огоньки — отблеск камина, сияние глаз Ориона, улыбка Регулуса, уверенность Вальбурги. Это была не одна память, а квинтэссенция многих, сплавленных в единый символ «дома». Дрожащей рукой она поднесла эту каплю к Маховику. Центральная ось, та самая смещенная шестеренка, была сделана из пористого кристалла, впитывающего магию. «Пожалуйста, — взмолилась она про себя. — Сработай». Она коснулась каплей кристалла. Раздался звук, похожий на удар гигантского колокола, но не в ушах, а в самой душе. Комната погрузилась в ослепительную белую мглу. Денебола почувствовала, как ее отбрасывает от стола, и она ударяется спиной о книжный шкаф. Кричер с визгом появился и тут же исчез, заливаясь потоком брани. Когда свет рассеялся, она, тяжело дыша, поднялась на ноги. Маховик Времени парил в воздухе. Он больше не вращался хаотично. Его движение было плавным, величавым, как движение небесных тел. Галактики внутри его сфер сияли ровным, успокоенным светом. Трепет, исходящий от него, изменился. Раньше он был диким, непокорным зверем. Теперь он был могучим, но укрощенным скакуном. Она подошла ближе, не веря своим глазам. Сквозь стеклянные сферы она увидела не просто звезды. Она увидела смутные образы: заснеженное поместье, смеющихся мальчиков, рождественский стол… Ее сердце учащенно забилось. Он резонировал. Он настраивался на ту самую эпоху, на ту самую эмоциональную частоту. «Ты сделала это, — произнес Орион, и в его голосе звучало нечто, похожее на благоговение. — Боги древних родов… ты действительно сделала это». Даже Вальбурга смотрела на артефакт с безмолвным уважением. «Он… прекрасен». Регулус молчал, но его взгляд, полный надежды и чего-то похожего на гордость, был красноречивее любых слов. Денебола вытянула руку, и Маховик мягко опустился ей на ладонь. Он был все еще теплым, но теперь его тепло было не тревожным, а обнадеживающим. Как прикосновение живого существа, которое поняло ее намерение. Она повернулась к портретам, сжимая в руке инструмент своего спасения. Усталость, копившаяся неделями, внезапно навалилась на нее всей тяжестью, но под ней была лихорадочная дрожь anticipation. «Теперь я готова, — сказала она, и ее голос прозвучал твердо и ясно, заглушая внутреннюю тревогу. — Завтра. Завтра я все изменю». В ту ночь она впервые за долгое время уснула без кошмаров. Ей снился смех ее отца, того, каким он был в семнадцать лет — дерзкого, красивого, полного жизни. И она знала, что скоро увидит его не во сне, а наяву.