Часть 8. Все начиналось заново...

Утро было мучительным. Единственный луч солнца пробился сквозь закрытые шторы в мою спальню и уперся мне прямо в лицо. Я зажмурилась, пытаясь отстраниться, как тут же почувствовала ломоту по всему телу и неприятную острую боль под ногой от осколка, что впивался в кожу. Подняться было труднее всего. Еще несколько минут я просидела на полу, перебирая в пальцах подол траурного платья, на котором зияло чернильное пятно. Вчерашний день быстро вернулся в память: разбросанные вещи, опрокинутый стул, повсюду листы и осколки – результат слепого, всепоглощающего одиночества. Отец. Мать. Оба. Я медленно принялась собирать смятые клочья бумаги с пола. Среди них был и чертеж оружия, а потом руки сами нашли почти собранный наруч – он лежал под кроватью, холодный и безжизненный. Раскрытый манускрипт словно светился на попавшей в комнату солнечной полосе, будто бы сам излучал это золотое свечение все еще непонятными символами и рисунками. В любом случае, теперь это уже не имело значения. Я сгребла эти вещи и вышла из комнаты. Грэм как раз показался из лавки, когда я спускалась по лестнице. Он поднял на меня мутные, покрасневшие глаза, его взгляд безразлично скользнул по охапке хлама в моих руках, а потом он, не произнеся ни слова, скрылся в гостиной. Под ногами раздался уже знакомый скрип. Я отодвинула ковер, нащупав пальцами старую половицу. Механизм, книга, несколько чертежей – все было брошено в эту темноту, пропахшую сыростью. Дощечка опустилась на место с глухим звуком, как стук земли о крышку гроба. Завтрак прошел в молчании. Я ковыряла ложкой в своей тарелке, изредка поднимая взгляд на Грэма. Он сидел напротив, и, кажется, ему тоже кусок в горло не лез. – С понедельника откроем лавку, – хрипло произнес он, даже не посмотрев в мою сторону. Я лишь молча кивнула в ответ.

***

[полгода спустя]

Воздух в лавке за последние месяцы не поменялся – все тот же запах пергаментов, кожи, пыли, а иногда еще и виски. Шелест страниц, звон колокольчика над дверью и шаги посетителей воспринимались мной как что-то должное. К нам заходили разные люди и почти никогда кто-то интересный. Но в один летний вечер на пороге объявился он… Я обернулась на скрип двери, ожидая увидеть кого-то вроде миссис Паркер – полной дамы в дорогих одеждах, которая любила заходить за порцией сентиментальных романов – но в этот раз на пороге стояли гости иного пошиба. Двое мужчин. Тот, что постарше был в добротном, но потертом, мятом сюртуке, с обветренным лицом, и в шляпе. От него пахло морем, табаком и еще чем-то кислым. – Мне бы книжечку… – низким голосом прохрипел он. – Время убить. Грэм оживленно забегал перед покупателями, завлекая их товаром. Гость внимательно следил за дядей, попутно рассматривая книги и саму лавку каким-то недоверчивым взглядом, будто оценивая ее стоимость. Рядом с ним крутился еще один. В чуть более скромной одежде, с таким же обветренным лицом и с шарфом. Моряки. Я продолжала чистить шестеренки музыкальной шкатулки все той же миссис Паркер, незаметно поглядывая на гостей. Через несколько минут тот, что был постарше как-то подозрительно засуетился, доставая кошель из-под плаща. Он вручил Грэму несколько монет за приобретенный фолиант, резко развернулся и поспешил к выходу. Я лишь успела заметить, как из его кармана вылетел небольшой предмет и упал на пол, почти что ускользнув под шкаф. Небольшой, плотный ярлык. Гость уже успел покинуть наш дом, когда в моих руках оказалась товарная бирка, и до меня сразу дошла причина столь подозрительного поведения мужчины. Не знаю, что именно перевозил на своем корабле этот человек, но его товар явно был контрабандой. Здравый смысл вопил о том, что необходимо избавиться от найденного ярлыка и особенно – он не должен попасться на глаза Грэму. Вскоре мы закрыли лавку и сели за скудный ужин. Тишина за столом никуда не делась, это был такой же молчаливый вечер, разве что сегодня я еще ощущала в кармане жгучий груз голландского ярлыка. – Киаринн, – голос дяди вдруг нарушил привычную тишину. Он отложил ложку. – Мне надо будет уехать. Я оторвалась от тарелки. – Уехать? И сколько тебя не будет? – Больше, чем обычно, – Грэм уставился куда-то в стену позади меня. – Два месяца. Минимум. – Два месяца? – переспросила я, будто не расслышала. – А как же лавка? Кто будет… – Я бы не сорвался с места, сама понимаешь, если бы не крайняя необходимость, – он перебил меня. – Раньше этими поездками занимался твой отец, но теперь у этой лавки только два хозяина… И мне бы хотелось рассчитывать на второго. Он говорил обо мне. В смысле… обо мне? Хочет оставить меня на свое дело? В груди что-то екнуло, и я подумала об отце. Он всегда любил этот дом и старался сделать его лучше. Вот только я не хотела задерживаться здесь навсегда несмотря на то, что этот дом хранил слишком много воспоминаний, чтобы вот так легко можно было покинуть его. – И когда ты уезжаешь? – Через пару недель. Надо уладить еще несколько вопросов. Я не нашла, что ответить. Молча кивнула на его новость, собрала остатки ужина и направилась в свою комнату. Здесь мало что поменялось. Пятно чернил на полу так и осталось черным, вросшим в деревянные половицы призраком мартовского вечера. Я не пыталась его оттереть. Оно стало частью комнаты, как и те несколько вещей родителей, которые теперь хранились у меня. Спальня мамы превратилась для меня в застывшую пустошь. Ладони предательски дрожали всякий раз, едва я прикасалась к ручке двери ее комнаты. Грэм уже успел продать несколько маминых платьев и украшений, хотя я видела, как нелегко ему давалось это дело. Иногда на его глазах проступали слезы, убеждая меня еще больше: время совсем не лечит. Я стояла около окна, крутя в пальцах брошь мамы. Ту самую, которая была на ней в день, когда мы еще всей семьей провожали отца на корабль. Блики от закатного солнца переливались на серебряной поверхности узора, когда мне показалось, что из дальнего угла, около комода, что-то сверкнуло в ответ. Я интуитивно повернула голову на блеск и заметила забившийся в половицы край листа. В голове снова пронесся тот вечер, когда я швырнула манускрипт через всю комнату. Очевидно, одна из страниц от удара выскочила из переплета и все эти месяцы пролежала за грудой хлама. Очередной исписанный разными почерками клок бумаги, но покрытый паутиной и слоем пыли. Я внимательно всмотрелась в написанное, и ощутила странное, двойственное чувство, от которого закружилась голова, будто я стояла на краю утеса. Это была… карта? Отмеченные локации были перечеркнуты. Все, кроме одной… Лиссабон. Чернила густо обводили конкретное место. Храм? Почему он? Это клочок - переведенный фрагмент того манускрипта? Если так, то кто его перевел? Это как-то связано с землетрясением, что произошло год назад? Я сидела на кровати перед листом, обхватив колени. Была ли хоть крупица вероятности того, что в Португалии есть что-то, что будет тем ответом, который я так долго искала? Отправиться туда? Безумие! А как же лавка? Грэм? Может, лучше сжечь этот листок вместе с той книгой? Все начиналось заново. Я уже почти забыла про манускрипт, похоронила ту боль в темноте вместе с чертежами. Вспоминала о них лишь на секунду, когда проклятая половица издавала скрип в коридоре. Но оказалось, что это было лживым затишьем, и на самом деле череда трагедий продолжала преследовать меня все это время. Если долго всматриваться в темноту, то темнота может тебе ответить. Тот вечер я провела перед пожелтевшим листом с нарисованной картой и единственным уцелевшим названием. Путь был ясен. Мне оставалось лишь откликнуться.