Часть 7. «…Прости»

Холодный ветер гулял по кладбищу, заставляя пришедших ежиться и кутаться в плащи. Гости один за другим подходили к Грэму и ко мне, выражали слова соболезнования, жали руки и постепенно расходились по домам. Неестественно гладкое, бледное лицо мамы навсегда осталось перед моими глазами. Я смотрела на ее застывшие черты до тех пор, пока Грэм и мистер Каррингтон не опустили тяжелую крышку гроба, навечно скрыв от меня ее образ. В тот миг внутри меня что-то оборвалось. – Какое же это горе, – вытирая слезы, прошептала миссис Каррингтон. В такие моменты любые слова все равно что глухой стук. Она осторожно приобняла меня. Ее сын Джейми, ничего не говоря, сжал мои ледяные пальцы – единственная и простая попытка утешения в этом море печали. Я не чувствовала холода. Ничего, кроме обжигающих дорожек от слез на щеках и каменной тяжести в груди, там, где должно было биться сердце. Руки сжимали несколько замерзших веточек вереска, которые удалось найти у торговца на окраине кладбища. Я так и не смогла заставить себя бросить их на крышку гроба. – Пойдем домой, – раздался тихий голос Грэма где-то над ухом. Он еще немного потоптался на месте, ожидая меня, но я не шелохнулась. Тогда он медленно развернулся и побрел к выходу, оставив меня одну. Я стояла перед свежей утрамбованной землей и холодной плитой с высеченным на ней именем. Рядом проходили люди, но я не видела их лиц и не слышала голосов. Наверное, так и должно быть, когда теряешь кого-то, кого очень любил, правда? Остальной мир просто меркнет и перестает существовать. Я опустилась на колени. Колючие веточки вереска сами выскользнули из онемевших пальцев на темную сырую землю могилы. Это было последнее, что я могла сделать для мамы. Последнее прощание. – Прости… – выдохнула я, и мой голос сорвался в ничто. На снег вновь посыпались слезы. – Прости меня… Я не помню, сколько просидела у ее могилы в молчании, прерываемом лишь короткими всхлипами. Возвращение было смутным, долгим воспоминанием. Тяжелые неуверенные шаги несли меня по дорогам Нью-Йорка совсем не в сторону дома. Я ступила на порог, когда на улице потихоньку сгущались синие сумерки. Теперь в этих стенах витала совсем иная атмосфера – еще более гнетущая и пропитанная запахом виски. Я заглянула в гостиную. В кресле, сгорбившись, сидел Грэм. В камине уже догорали угли, отбрасывая на его лицо прыгающие оранжевые тени. Перед ним на столе стояла пустая бутылка, рядом с которой был опрокинут стакан. Часть алкоголя залила столешницу. Дядя спал. Его дыхание было хриплым и прерывистым, плечи ссутулились под невидимой тяжестью, которую сегодня он явно решил утопить в стакане. Мне послышалось, будто он что-то пробубнил себе под нос сквозь сон, но не стала вслушиваться. Я захлопнула дверь своей спальни и повернула ключ в замке. В этих четырех стенах теперь хотелось лишь раствориться в пустоте. Спина медленно сползла по деревянной двери, и я осела на пол. К горлу снова подступал жгучий ком, от которого внутри все скрутилось. Новая волна рыданий вырвалась наружу. Я закрыла лицо руками, громко всхлипывая и вспоминая, как еще пару дней назад мама призраком бродила по этой спальне, развешивая сухие ветки растений по углам. Они до сих пор висели в комнате горьким напоминанием о том, что ее и впрямь больше нет. Я подскочила к столу и провела по нему рукой, сметая все вещи на пол. Зазвенело стекло чернильницы, содержимое которой вмиг растянулось по половицам синей кровью. Стопка чертежей веером полетела следом. Пальцы смяли несколько листов, на которых я недавно так внимательно вырисовывала схемы и делала пометки. Среди этого хаоса блеснуло лезвие наруча, за работой над которым я провела ни один вечер, совершенно не обращая внимания на то, что происходило вокруг. А потом… Взгляд вдруг упал на ту самую потрепанную книгу – источник всех загадок и всей боли. Все было из-за нее… Я схватила проклятый манускрипт и с криком швырнула его в сторону дальнего окна. Он пролетел через всю комнату, но угодил в стену. Мне хотелось порвать его в клочья, выдрать из него все страницы, сжечь, уничтожить раз и навсегда. Я разгромила половину комнаты, когда сил больше не осталось. Я рыдала от скопившейся боли внутри, свалившись набок прям на холодный пол, усыпанный осколками и мятыми листами. Глаза закрылись, и я провалилась в черный и пустой, как этот день, сон.