Глава 3. Провокация

— Ты куда свалил? Без тебя в школе скукота зелёная, хоть в петлю лезь, — девушка потянулась к губам, но Чез отпрянул. Вероника обиженно надулась, поэтому пришлось притвориться, что это такая игра. Иллюзия благополучия. Чез никогда не чувствовал такого одиночества, как теперь. Он всегда отличался от других, был умным, обаятельным, любил и умел веселиться, но друзьями, верными друзьями не сложилось обзавестись. По крайней мере, Чез никому не доверял настолько, чтобы рассказать о происходящем. Он испытывал стойкое ощущение, что общество его отвергает, будто организм — несъедобную пищу. Подозрения, страх, отвращение и переживания подростка были никому не нужны. Серьёзность не принималась ни одноклассниками, ни дружками с улицы. Он не мог ни с кем поговорить, а психологов на дух не переносил, предпочитая прятать свою душу от постороннего вмешательства и пристального разглядывания. Кстати, по поводу разглядывания… Больной Ублюдок (называть так отчима вошло у Чеза в привычку) перешёл на новую стадию. Один раз мальчик поймал Германа за странным занятием: мужчина где-то раздобыл фотоальбом с детскими фотографиями Цезаря. Это было бы обычным делом, даже милым — если бы БУ (Больной Ублюдок, да-да) не мусолил пальцами каждую долбанную фотографию и… не фотографировал. Да, Герман на полном серьёзе фотографировал фотографии. «Будет пускать на них слюни, закрывшись у себя в комнате или в туалете», — мысленно хмыкнул Чез; соблазн был слишком велик, и парень просто не сумел вовремя прикусить язык. — Хочешь продать меня маньяку, выдав за десятилетку? Герман отзеркалил тонкую улыбку, глянув на прислонившегося к стене мальчика…липко. Это слово лучше всего передавало неприятное ощущение от такого взгляда. Но на кухне мама вела разговор по телефону, и Чез чувствовал себя в безопасности. — Ты всегда был такой занозой в заднице? — мужчина продемонстрировал фотографию, на которой розовый карапуз щеголял голышом. — С пелёнок? Чез сложил руки на груди с самодовольным видом. — Звонил директор: тебя не было в школе больше недели, — Карина вошла в комнату, явно намереваясь отчитывать сына при отчиме. — Цезарь, ты заканчиваешь школу, до выпуска больше полгода, на что ты рассчитываешь? Думаешь, раз я спонсировала создание компьютерного класса, тебе всё простят? Хватит закатывать глаза! — Прекрати говорить со мной как с ребёнком! — Ты и есть мой ребёнок! — Ты прекрасно знаешь, что я имею ввиду… — Дорогая, у Цезаря просто переходный… — Ой, да кончай этот цирк! Ненавижу это слушать, просто заткнись! — Чеза взбесила эта показная миролюбивость. Герман, умная сволочь, таким вот образом всё больше ослеплял Карину «добродетелью», настраивал её против сына. Изображал идеального мужчину, который пытается наладить контакт с «неадекватным подростком». И, точно, после «заткнись» Карина взорвалась, целиком принимая сторону мужа. — А ну извинись сейчас же, гадкий мальчишка!!! Или, клянусь, я выпорю тебя ремнём! — О, оставьте эти извращения для своих брачных утех… — Что?! А ну марш в свою комнату!!! — Карина аж охрипла от возмущения. — На ужин можешь не приходить!!! Чез почти поселился на заброшке, кантуясь у далёких знакомых, редко появляясь дома и периодически устраивая гадости Бьёрну. То ручку двери измажет…чем-нибудь, то испортит одежду. Ненависть к Герману не находила выхода, перетекая в ненависть к сыну. — Прости, даун, — шептал Чез, подрезая лямку спортивной сумки. — Ты на своего грёбанного отца ни капли не похож, но я пока не знаю, как безопасно ему подпортить жизнь. Вот и тренируюсь. *** Вероника пришла не вовремя. Они случайно наткнулись друг на друга на заброшке. Чез не стал прогонять подругу — соскучился по старой жизни, когда они с девчонкой такое вытворяли!.. Но парень словно повзрослел на несколько лет, вырос из таких вот романов-однодневок. — Это ты из-за брата? — Он мне не брат… — Во прилип! Я постоянно так говорю, че мне, переучиваться? Знаешь, ты сильно сдал, Кларк. И на бомжа похож. Ой, точно!.. — девочка глупо хихикнула и хлопнула в ладоши. — Ха-ха! Без обид, окей? Воу! Только этот комп не в тему. Слушай, есть че пожрать? Или выпить? — Я не бомж, не алкаш и не ширяла, поняла? — он схватил Веронику за волосы, крепко, будто для поцелуя, но лишь навис над испуганным размалеванным лицом. — Повтори! Или, знаешь что: вали отсюда нахрен! Чез сам не знал, что на него нашло. Самоирония тут бы пригодилась. Черт. Что б ты сдох, БУ. — Ты больной?! — визгливо проорала Вероника, оборачиваясь у выхода. Специально отбежала подальше, умная стерва. — По тебе психушка плачет, Кларк! Пошёл ты! Чез оскалился, смакуя ругань. С Вероникой, конечно, было прикольно, но парень всегда больше скучал не по ней, а по её четвёртому размеру груди и по отпадному «тылу». Комп Чез открывал с довольной улыбкой на лице; но когда пошла запись, улыбка исчезла. Герман либо напрочь забыл о камерах, либо потерял всякий страх — а бояться было чего. Если все прошлые действия выглядели безобидно, то вчерашнее… Вот, Чез вышел из ванны, швырнув грязное бельё в корзину. Вот, Карина пошла принимать душ. Как только щелкнули оба замкА, в коридор вышел Герман и, открыв шкаф, вытащил корзину. Фу, он что, собирается… Парень скривился, глядя, как отчим выуживает плавки. Чужие, мать его, плавки! И… Что за хрень?! Чез захлопнул компьютер, зажимая рот ладонью, будто готовясь извергнуть недавний скудный перекус. Тошнота действительно подступила к горлу, на языке появился мерзкий горький привкус. Даже в школе не было так противно, хотя именно в школе Чез видел самое шокирующее. Но вид здорового мужика, способного часами рассуждать о влиянии истории на литературу той или иной эпохи, который прижимал к носу нижнее бельё подростка — это было…мягко говоря, неожиданно. И неприятно. Да, весьма и весьма неприятно: ком первобытного ужаса скрутился в груди и в животе, голова опустела, в ней не осталось никаких мыслей. Одноклассники придумывали разные истории. Читали вырезки с историями, от которых волосы вставали дыбом — но только не у школоты. Девки и парни гоготали до икоты, пошло шутили и даже изображали всякие…процессы. И Чез представлял себя на месте какой-нибудь жертвы или участника. Ему даже нравилось. Но теперь ему ни хрена не нравилось. Не было ни то что возбуждения — крохи веселья. Отчим вёл себя всё более хитрее, делал шаги, приближаясь… Чез не хотел просто стоять и ждать, когда его разложат прямо на полу и принудят к малоприятному (как он слышал) соитию — нужны улики, убойные улики, такие, которые можно показать полиции и суду. — Прости, мам, — прохрипел Чез. — Надеюсь, ты справишься… Его всё же вырвало. Пошёл ты, БУ. *** На следующий день Чез готов был рвать и метать — запись исчезла. Герман удалил видео с компа Карины, та наверняка поверила в то, что любимый ищет работу через Интернет. Обиднее всего было то, что мальчик не скачал запись в отдельную папку. Зато было понятно, что Герман в курсе «тайного» наблюдения, и так глупо не попадётся. Чез, обуреваемый злостью, принялся разрабатывать план. Огромного поля доски у него не было, маркеров — тоже, так что вышло не как в кино. И произошло тоже не как в кино. — Что с дверью? — парень спросил с наигранным раздражением. Сам ведь «заклинил» задвижку, так что теперь ванная не просто не закрывалась — не нужно было даже давить на ручку, движок замка бесполезно стукался о косяк. Герман отложил газету и честно пошёл смотреть неисправность. Секрет, к счастью, не был раскрыт — Чез подозревал, что отчим не особо старался решить проблему, и что за сожалением пряталось тёмное торжество. — Боюсь, придётся вызывать мастера. — Дерьмо, — Чез сморщился. Черт, они оба вели двойную игру. — Ладно, я полежу минут двадцать, окей? Если Бьёрн придёт — пусть моет руки на кухне… Пока в чаше набиралась вода, Чез настраивал камеру в комнате. Фотоаппарат пришлось поставить на стиральную машинку, спрятав его в кучу вещей. Свой наготы Чез не боялся, считая эту жертву мизерной. Спокойно прошёл босиком по кафелю и забрался в ванну, задернув штору — но так, что бы была видна голова. По крайней мере, мальчик надеялся, что угадал с ракурсом — проверку мог застать Герман. Чез положил руки на бортики и откинул голову. Теперь осталось лишь ждать. Хронометраж видео был рассчитан на пол-часа, зарядки предостаточно, всё должно выйти идеально… Сквозняк стал ощутимее — значит, дверь приоткрылась, и явно не сама. Сердце пропустило удар, дыхание стало тяжёлым. Чез постарался взять себя в руки, успокоиться — в конце концов, он мог убежать. Верно? Алчный взгляд. Чужое дыхание, которое тоже хотели успокоить. Присутствие. Тень. Огромная тень, закрывающая собою лампу. Хлопанье непромокаемой ткани оповестило Чеза о том, что Герман отодвинул шторку. Не просто отодвинул — открыл, чтоб его, занавес. Чез, конечно, сразу распахнул глаза, но не двинулся, внимательно глядя, как Герман садится на бортик, почти касаясь бедром мокрой кисти. «Я ведь сказал, что занимаю ванну на двадцать минут», — заготовленная фраза умерла в зародыше, когда мужская рука легла на колено Чеза. Пена плавала по поверхности воды, скрывая всё «интересное», но Германа, кажется, интересовало лишь лицо подростка. — Ловко ты это всё провернул, — голос отчима почти не изменился. Словно он, мать его, каждый день лапал голых детей в ванной. — Ты умный, Цезарь. И красивый. Ты очень красивый мальчик, Цезарь. У тебя…такая белая шёлковая кожа… Чеза парализовало. Парализовало, как кролика перед удавом. Он лишь смотрел в чёрные глаза Германа, почти не дыша, но, увы, слыша каждое слово. И чувствуя горячую руку на своём колене, не в силах разогнуть ногу и спрятать её под водой в жалкой попытке прекратить. — Но я умнее тебя. Думаешь, я не понял, чего ты добивался? Ты знал, что я приду. Знал, что засвечусь на камере. Где твоя камера, Цезарь? — Больной Ублюдок наконец разорвал зрительный контакт, обводя взглядом полки с шампунями, бальзамами, бритвами, мазями, кремами, мылом и порошками. — Ты не посмеешь… — прошептал Чез на вдохе. Где чёртов кислород? Почему тело не слушается и леденеет? — Почему? — Герман рассмеялся, словно после старой элегантной шутки. — А, кажется, вижу, — он направился прямо к куче вещей и вытащил фотоаппарат. Остановил запись, достал карту памяти, батарейки. — Старьё. Такому место на свалке, а не в руках богатенького маменькиного сынка. Вообразил себя детективом, не так ли? Какая наивность… Этим ты мне и нравишься: подражая взрослым, ты остаёшься маленьким испуганным ребёнком, Цезарь. Чез приподнялся, прижимаясь спиной к поверхности чаши. Но не вскочил — перспектива предстать перед БУ голым (мокрым (!!!) и голым) не устраивала совершенно. Герман склонился к самому лицу; губы усмехались, глаза затягивали тьмой расширившегося зрачка, ноздри трепетали. — Тебе идёт испуг. Хрупкий, красивый мальчик. Упрямый мальчик. Одинокий мальчик. У кого ты будешь просить защиты? Кто тебе поможет? Кому ты нужен? Маме? Но у мамы работа. Она…наверное, она часто оставляла тебя одного, да? Её тяготили твои проблемы. Карине легче поверить, что всё хорошо… Всё ведь хорошо? Её любит муж, — ирония. — И муж красивый. Я ведь красивый, Цезарь? — Вы отвратительны, — так велика была ненависть Чеза, что он перешёл на «вы». Герман это тоже заметил и хохотнул. У него было чересчур хорошее настроение, будто он что-то принял, но…в дыхании, опаляющем лицо Чеза, не присутствовало ни намёка на алкоголь. — Ты просто не видел меня всего. Ну, ты понимаешь. Я могу быть реально красивым. Таким, что ты и думаеть забудешь о грудастых дурах-одноклассницах. В самом деле, Цезарь, они — не твой уровень. — Не вам решать, — Чеза бесило своё беспомощное положение. Он настолько осмелел, что положил локти на бортики, принимая вальяжную позу. Герман заметил перемену. — Мы не договорили насчёт твоих дальнейших действий. Думаю, ты понял, что тебе вряд ли поверят, — снова ладонь легла на колено, и снова Чез потерял управление телом. Будто мужчина нажал какую-то кнопку, и мышцы задеревенели. — Я могу сказать, что это ты повесился мне на шею. Тебе захотелось…попробовать на вкус настоящего мужчину. «Лолита» в теле мальчика-подростка; гармоны шалят, фантазия хлещет из всех щелей. Ты был зачинщиком, а я…просто не успел среагировать должным образом. Не сумел остановить ребёнка. Дети…так порывисты. — Это не имеет значения, я несовершеннолетний, — сдавленно проговорил Чез, обнимая себя руками. Уверенность испарялась с каждой секундой — потому что он ни хрена не контролировал ситуацию. — Да, это не сделает мне чести, — Герман печально сложил брови. — Но значительно ухудшит твою репутацию. Кому больше поверят? Подростку, который отличается ото всех… Ты ведь отличаешься от друзей, верно? Ты…необычный. Странный. Загадочный. И никто не знает, что у тебя в голове, — пальцы тронули чёрную прядку, и Чез отшатнулся, как от пощёчины. О, лучше бы это была пощёчина! — Или мне: неконфликтому, податливому и бедному поклоннику искусства. — Бьёрн тебе не поверит, — Чез ухватился за последнюю соломинку. И, к удивлению мальчика, Больной Ублюдок поморщился — от горькой правды, не иначе. — Бьёрн. Что может этот остолоп? Только переть напролом. Хочешь укрыться за моим сыном, как за стеной? Думаешь, после твоих выходок Бьёрн станет поворачиваться к тебе спиной? Он решит, что это твой очередной трюк. — Ты ничего не сделаешь со мной, это мой дом! — прорычал Чез, толкая Германа с насиженного места. БУ не ожидал такой прыти и неловко шлепнулся на пол — но не успел Чез выбраться из ванны, как был пойман за волосы. Поскальзываясь на мокром кафеле, удерживаемый только этим захватом, он забарахтался, пытаясь ухватиться за что-нибудь руками. Герман, не давая парню опомниться, перегнул его через бортик, окуная лицом в воду. Чез от неожиданности сделал вдох — и тут же начал захлёбываться, бесполезно дергаясь и взбивая пену. Пара секунд показалась минутами — БУ вытащил пасынка из воды, не отпуская волосы. Пена стекала к подбородку, заползала в рот, в глаза и уши; ноги подламывались, руки тряслись, как у старика. — Отпадно выглядишь, Цезарь. — Пус…пусти… — кашляя и отплевывая мыло, просипел Чез. Он даже не сопротивляться, когда свободная ладонь мучителя огладила бёдра и ягодицы. — Холеный, — шлепок. Не болезненный — унизительный. — Это мой дом, куколка. Мой дом, моя жена, мой сын. И мой маленький злой Цезарь. Что же ты не плюешься ядом, сладкий? Это…так возбуждает. Чез собрался заорать в голос, хоть понимал, что его никто не услышит. Но он почти не соображал от ужаса и отчаяния, эмоции опережали разум. Однако в открытый рот хлынула вода — нет, отчим не стал повторять пытку водой, запрещённую Женевской конвенцией. Он просто толкнул парня в ванну, почти головой вниз; тот больно ударился о дно, да ещё вода расплескалась, но последнее было меньшее из зол. Герман принялся расстегивать пуговицы рубашки, в то время как Чез ломал ногти, цепляясь за кромку чаши в попытке оказаться над водой, а не под. В коридоре оглушительно хлопнула дверь — так громко входил только Бьёрн. Герман кинулся к раковине. Выдавил пасту на щётку и невозмутимо направился к двери — даже не забыл камеру, пряча её в сгибе локтя. Чез слышал, как Герман говорит с Бьёрном. Как последний уходит на кухню — мыть руки. Как поднимается наверх. На ватных ногах мальчик выбрался на пол, дошёл, шатаясь и дрожа крупной дрожью, до полотенца. Кое-как повязал его на поясе, схватил своё тряпьё — но на пороге вырос отчим, чья фигура занимала всё пространство от косяка до косяка. Увы, обойти, выскользнув в коридор, не получилось — мужчина бесцеремонно оттащил подростка к раковине за локоть. И этот оборотень лебезил перед Кариной? Дарил мальчику подарки, заискивающе заглядывая в глаза? — Мы ещё поговорим. Конфиденциально, как сейчас, — место сжатия выше локтя пульсировало, даже когда ладонь расслабилась, поднявшись к щеке. Прикосновение было издевательски-нежным и, главное, от него было никуда не уйти. Чез не шевелился, загнанно наблюдая за всеми телодвижениями отчима. Сердце бухало в груди, и Герман это слышал. Не представлял — именно слышал. И ему это нравилось. Больной Ублюдок тщательно почистил зубы и вымыл руки — а Чез стоял долгие пять минут, ненавидя себя за то, что не может размозжить голову подонка о фаянсовую раковину. Или перерезать бритвой горло. Окончательно Герман обозначил победу, когда напоследок мазнул пальцем по губам парнишки, заявляя тем самым о своей безнаказанности и праве.