Глава 4. Оборотень

Чез не помнил, когда плакал последний раз; он отвык от этих спазмов, сжимающих горло, от заложенного носа, от судорог и неприятного мокрого лица. Однако, ночью заснуть не получилось, как не получилось оттереть полотенцем следы мерзких прикосновений. ЗамОк не казался надёжной защитой; наглухо закрытое окно — тоже. Чезу чудились крадущиеся шаги и прерывистое ненавистное дыхание, порой у самого лица. Устав вздрагивать от каждого шороха, мальчик уткнулся лицом в подушку и дал волю слезам, раз за разом прокручивая унизительный эпизод в ванной комнате. Самое обидное было то, что у отчима получилось стать хозяином положения. Чез не находил в себе силы продолжать борьбу, его будто придавило плитой, как таракана, и он мог лишь убегать, скрываться, прятаться…и молчать. Молчать — потому что не у кого попросить защиты. Никто не поверит подростку — Чез прославился лжецом и шутом, его участь — погибнуть нелепо, как Меркуцио. К матери не было доверия. К полиции не было доверия. Только… Разве что Бьёрн может защитить. Ведь, когда громила рядом (Чез это заметил!) Герман прячет свою тёмную сторону, словно боится. В конце концов, именно Бьёрн своим приходом спас младшего от… Парень скорчился от очередной судороги: он боялся представить, что могло случиться, если бы БУ никто не остановил. Уж лучше бы Бьёрн вообще не уходил на свою грёбанную ферму! *** Но Бьёрн уходил. И не всегда возвращался в одно и то же время: порой его задерживали, порой Карина просила вернуться раньше и приготовить ужин. Чез ненавидел приходить до сводного брата: безработный Герман словно поджидал пасынка. Открыто, как в ванной, не зажимал, но иногда прикасался, и совсем не так, как положено прикасаться отчиму. Или смотрел с хищной улыбкой. Целую неделю Чез готовился поговорить с Бьёрном. Но вот, в субботний вечер за ужином Герман положил руку на бедро Цезаря — в присутствии Карины, пусть та стояла у холодильника и не могла видеть! Чез ненавидел себя за то, что терпел; терпел даже тогда, когда от болезненного щипка (вот же сволочь…) дёрнулась нога. Пустое место Бьёрна было тоскливым и кошмарным зрелищем, как пробоина в трюме корабля. Чез опустил руку под стол и отцепил от себя клешню, отбросив её в сторону и оцарапав ногтями. Карина не услышала этой возни; не различила тихий смешок мужчины и не разглядела состояние сына, увлечённо щебеча о новой сделке, обеспечивающей компании увеличение прибыли. *** Чез потер ушибленное плечо — разговор с Бьёрном не задался с самого начала. Сказать прямо: «Отчим хочет взять меня силой» или хотя бы «Герман ко мне прикасается» не поворачивался язык; было страшно и стыдно, сколько бы Чез себя не подстегивал. «Иди в школу» — ха. Парень и раньше считал, что просиживание уроков есть ни что иное как бесполезная трата времени; а теперь ему становилось тошно от одного воспоминания о нудных преподавателях, скучных уроках и глупых одноклассниках. Прогулы? Незачёты? Пересдачи? Есть проблемы поважнее. Однако, улизнуть на этот раз не получилось: Карина поймала сына в коридоре. — С этого дня я буду отвозить тебя в школу лично. — Мам, у тебя что, нет других дел? Я ведь сказал, что справлюсь со своими проблемами… — Цезарь, прошу, — женщина произнесла это так тихо и проникновенно, что Чез не посмел перечить. Он как будто впервые увидел мать: красивую, но с морщинками возле рта; с элегантной причёской, но волосками седины там, где было трудно рассмотреть. «Папа бы не хотел, чтобы мама состарилась раньше времени», — подумал Чез, и тут же мстительно улыбнулся, завидев Германа. Пусть БУ понервничает! Кто знает, что парень расскажет матери… — Хорошо, но только не подъезжай к воротам. Не хочу, чтобы увидели, как мамочка подвозит меня в школу. — Ох, я всё время забываю, какой ты у меня взрослый! Настроение несколько улучшилось. Всё же, Герман никогда не сможет стать частью их семьи; он так и будет поразитом на спине рака-отшельника. — И всё же, теперь у тебя ещё больше работы, чем раньше. Зачем тебе эта возня со школой? — Ты не посещаешь уроки несколько недель. И теперь тебе придётся догонять весь класс. Я смирилась с решением Джона и позволила учиться в обычной школе, где…много неприятных личностей. И программа не так насыщена, как в частных заведениях. Цезарь, ты умный мальчик… — Я досдам все долги, — Чез нахохлился, запустил руки в карманы джинсовой куртки. — Всё окей. Не переживай, ты же знаешь, я умней всех придурков этого зверинца. — На самом деле, — мама замялась. — Меня беспокоит твоя нелюдимость. Ты изменился. — Это тебе твой сказал? — Герман старается быть хорошим отцом, — Чез лишь фыркнул с горечью, отворачиваясь к окну. Вот, сейчас самый лучший момент, чтобы всё рассказать, открыть матери наконец глаза!.. — Мам, он… — Он хороший человек, очень хороший, — горячо перебила Карина. — Я люблю его! И хочу, чтобы мы были нормальной семьёй. Пойми, для меня очень важно, чтобы вы с Германом нашли общий язык. Чез сглотнул. Мама просто не поверит в жестокую правду. А если поверит, эта правда её сломает. Мальчик часто ранил словами, но при виде счастливого лица родного любимого человека язык с заготовленнной фразой прирастал к небу. Что б ты сдох, Больной Ублюдок. Сволочь. Что ты ей наплел? — Прошу, Цезарь. Сынок, — нет, пожалуйста… Не говори ничего, молчи! — Ради меня… — Я люблю тебя, мам, — быстрый поцелуй в щёку. Хлопок двери. Карина вздохнула, провожая взглядом всклокоченные чёрные волосы. Но мысли о сыне прервались телефонным звонком. — Алло? Да. О, уже еду!.. Женщине было немного стыдно признаваться самой себе в том, что она испытывала облегчение, когда тревога заглушалась суетой работы… Ведь это тревога о сыне. Но Цезарь ведь сам против постороннего вмешательства? Да? Да. Он сказал, что справится. Значит, нет ничего по-настоящему серьёзного. Верно? Верно. *** Чез нехотя признал правоту мамы: школа, вопреки ожиданиям, несколько сняла напряжение. Может, мозг устал крутиться вокруг одной проблемы, и теперь с радостью переключился на что-то легонькое и подчас рутинное. Класс и учителя отреагировали вполне сносно на возвращение «блудного сына»; Чез ожил, даже начал шутить и всё больше стал похожим на себя прежнего. К сожалению, уроки подошли к концу. Чез напросился в гости к одной тихоне, что давно смотрела с тоскливым ожиданием Хатико на «очаровательного мерзавца»; там он помылся, перекусил и стал тянуть время беседой. Эйва (так, кажется, звали «мышку») краснела от смущения и удовольствия, поправляла пряди волос за пунцовые уши и старалась, как могла, поддержать разговор с парнем. Чез мило улыбался и ненароком подсыпал сахар комплиментов в неспешно текущий разговор. Увы, пришли родители с каким-то гостем, и Чезу обтекаемо дали понять, что ему пора уходить. Он ушёл достаточно далеко от дома замухрышки-Эйвы, когда небо затянули тучи. По новостям обещали сильный дождь; но Чез надеялся добраться до любимой заброшки раньше, а потому припустил что есть духу. Ливень полил неожиданно и…страшно. Именно страшно: теперь Чез понимал, что предки неспроста боялись грозы. Молнии слепили глаза, гром расшатывал землю под ногами! Когда совсем неподалёку в асфальт угодила сверкающая стрела, парень вскрикнул и замер. Не хватало ещё зажариться молнией! Проситься к соседям не позволяла гордость; роль бродячей собаки, скулящей у двери, не устраивала. Если только домой… Вон он, дом. Буквально в двух шагах. Светло-зелёного цвета, с аккуратным садиком и низким декоративным заборчиком по периметру участка. От громового раската заложило уши, и Чез в ужасе припустил к дому. Черт. Никакого промедления, сразу бежать в комнату. И не выходить оттуда до прихода Бьёрна или Карины. Больной Ублюдок наверняка в курсе неудавшейся беседы сводных братьев, не зря же утром глядел волком. Но будь отчим хоть трижды разъярён, ему не проникнуть в комнату, Чез забаррикадирует нахрен дверь… Дождь залил лицо, не с первого раза получилось вставить ключ в замок и попасть в сухой и тихий коридор. Всё, грозовой враг остался на мокром крыльце. Теперь враг внутри дома… Чез птицей взлетел по ступеням и открыл дверь в свою комнату — опять не с первого раза, на этот раз от страха тряслись руки. Только прижавшись лбом к плакату рок-певца и вдыхая запах своей родной «кельи», Чез немного успокоился. Он в безопасности. Надо подставить стул. Или лучше придвинуть тяжёлый стол… Так, ладно, сперва стоит ограничиться стулом и переодеться. Чез с удовольствием стянул насквозь промокшие берцы, носки, толстовку, футболку, джинсы, оставшись в одних плавках. Сухой рубашкой (полотенца под рукой не оказалось) Чез взлохматил волосы, опустил глаза в пол… …И заметил начищенный носок мужской туфли. Вместо того чтобы бежать, мальчик тупо смотрел, как дверца с накиданными поверх вещами закрывается с противным скрипом. Естественно, Чез не придал детали значения — какая разница, открыт шкаф или нет? Он и подумать не мог, что Герман проник в комнату и спрятался так по-детски. Только вот ситуация — отнюдь не детская игра. Да и без разницы, как всё произошло. Отчим стоял против оконного света, и лицо пряталось в тени; но жадный взгляд ощупал каждый открытый участок кожи, заставляя ту покрыться неприятными мурашками. И шумный выдох был страшнее раската грома: в нём чувствовалась радость зверя, нашедшего добычу. К слову, этот звук вывел Чеза из транса; мальчик рванул к двери (просто чудо, что ключ остался в замкЕ!), одновременно отпихивая стул и дергая на себя ручку. БУ оказался рядом слишком быстро: сильные руки перехватили Чеза поперёк туловища, таща назад, вглубь комнаты. Парень не тратил время и силы на бесполезные крики: извивался подобно змее, дрался ногами и руками, кусался, царапался и запрокидывал голову, надеясь попасть затылком по носу. — Угомонись! — рявкнул Герман, прижимая пасынка поясницей к столу и разворачивая к себе лицом. Оба тяжело дышали, оба дрожали. — Я не причиню тебе вреда, если ты не будешь делать глупостей. Ну же, успокойся! Тихо. Вот так. Ты ведь не станешь злить меня? — Пошёл ты, урод! — зубы клацали так, что слова давались с трудом. Но не они были главным оружием — Чез не мог бить руками, те были в жёстком, почти болезненном захвате широких ладоней; а вот ноги были свободны. Мальчик хотел ударить коленом в пах БУ, это дало бы пару секунд форы. Всего пару секунд!.. Герман уклонился. Просто отшатнулся, выпустив из захвата узкие кисти подростка. Только Чез недалеко убежал; вернее, он вообще никуда не убежал: стоило сделать суматошный шаг в сторону, Больной Ублюдок совершил пас рукой. Это был не удар, скорее, движение, как если бы Герман просто хотел взять мальчишку за шею. Но боль, последовавшая за нажатием пальца, парализовала всё тело. Чез упал как подкошенный с коротким удивлённым вскриком. *** Герман подхватил вмиг обмякшее тело у самого пола; подхватил дрожащими руками — как бесценное сокровище, как что-то совершенное и хрупкое… Цезарь был этим хрупким совершенством. Нет, он не напоминал фарфоровую куклу: не было золотых кудрей и пухлых губ, румяных щёк и длинных ресниц, да и хрустальная уязвимость вводила в заблуждение. Но тонкая злая ухмылка и чёрные, торчащие во все стороны пряди как нельзя лучше подходили ловкому тонкому телу. Это — а вовсе не алкоголь было причиной, почему руки бешено тряслись, сердце гулко билось, а кровь гоняла жар по телу, потихоньку спускаясь в низ живота. Хотя Харрис выпил давеча одну рюмочку. Для храбрости. Не каждый день прокрадываешься в комнату того, от чьего запаха во рту собирается слюна; да ещё пришлось лезть через окно, на второй этаж… Действительно, Герман был в курсе утреннего разговора. С самого ухода домочадцев мужчина не находил себе места: он метался, как тигр в клетке, разбивал костяшки пальцев, пытаясь справиться со злобой, нервозностью и…страхом. Гадёныш. Вот же гадёныш… Решил-таки поискать защитничков? Но предсказание сбылось, Бьёрн не поверил в сказочку маленького паршивца. В конце концов, мужчина решил подождать пасынка и поговорить с ним «по душам». План запугивания был довольно прост и изящен, Герман продумал его до мелочей. Само проникновение в запертую на замок комнату должно было повергнуть Цезаря в шок. Но при виде фактически обнажённого мальчика Герман забыл все заготовленные реплики. А после… Нажатие болевой точки на шее было единственным боевым навыком Харриса. Всё произошло рефлекторно, Герман не планировал так быстро демонстрировать главный козырь в рукаве; и вот теперь, оглядывая беспомощного мальчишку, мужчина замер в растерянности. Отступить? Но Цезарь знает слишком много. В следующий раз он будет готов. А наступит ли следующий раз? Сейчас никого дома нет. Бьёрн не пойдёт в такую непогоду, а Карина наверняка задержится на работе… Змееныш уж точно всё расскажет: он учуял реальную угрозу для своей задницы, он загнан в угол, и будет переходить в наступление, наплевав на гордость и всё остальное. А значит — не всё ли равно? Почему бы не отпустить себя и не взять то, что хочется? Пусть это удовольствие напоследок — но разве оно того не стоит? Да и станет ли Чез что-то кому-то рассказать после…всего? Мальчик начал приходить в себя, Герман чувствовал, как под ладонями напрягаются литые мышцы. — Ты не знаешь себе цены… — прошептал непослушным голосом мужчина. Перевернул Цезаря на живот, уселся на поясницу и приспустил штаны, торопясь и преодолевая сопротивление гибкого тела. Сильного, черт возьми, тела. — Какой же ты красивый… Лучше любой девчонки: дикий, белый, кровь с молоком… И злобный. Дергайся, дергайся для меня, мне так больше нравится! — Тебя нахрен посадят, пусти! Хватит! — Чез зарычал, когда с него одним махом сняли плавки. И этими же плавками накрыли нос и рот; Больной Ублюдок навалился всем телом, Чез начал задыхаться от запаха собственного нижнего белья, давления, из-под которого было не выбраться, от жаркого, как ад, дыхания, опаляющего ухо и от накатывающего волнами ужаса. Этот ужас не шёл ни в какое сравнение с тем ступором в ванной комнате; тогда Чез хотя бы мог отшатнуться, мог закричать, мог… — Как же долго я этого ждал!.. С того проклятого дня, как увидел тебя, сучонка! А ты меня всерьёз не воспринимал, да? Ничего, ты надолго запомнишь… Я тебя так отдеру — мать родную позабудешь! Чужое колено грубо раздвинуло ноги. Мальчик взвыл, с удвоенной силой принимаясь вырываться, но Герман не церемонился и так плотно фиксировал челюсть, оттягивая голову назад, что ныла шея. Чез до дури боялся сломать себе позвонки, да и дышать в таком положении не особо получалось. Парень упустил момент, когда прекратилась возня со штанами. Он мог лишь хрипеть, ощущая мерзкие мокрые прикосновения там, где его никто не касался. Этого не может быть. Это просто невозможно. От паники мутнело в глазах и наливались свинцом руки и ноги, хотя попытки освободиться не прекращались ни на миг; тошнота подступала к горлу, но едкую слюну приходилось сглатывать, потому как рот был заткнут. Боль. Чудовищная боль прошила весь позвоночник и ударила в голову; Чез издал громкий крик, задушенный гадкой тряпкой; вытянулся, как струна, обламывая ногти о лакированные доски пола. Мучитель тоже застонал, прямо в чёрные пряди, дурея от запаха и ощущения. Всё оказалось…не так просто. Не так, как в фильмах или подростковых надуманных рассказах — оно и понятно, мальчишка, несмотря на свою андрогинность и природное любопытство, был…нетронутым. Чистым. И насильнику было больно самому — хоть и не так, как дрожащему телу, извивающемуся под ним. — Ох! Расслабься, куколка, себе же хуже делаешь. Начало было положено, путь назад — перекрыт. Мальчишка почти не стонал, постепенно борьба сошла на нет; плавки были отброшены в сторону, Герман принял более удобную позу. — Это невероятно… Ты бы знал, как… это невероятно… — фраза — толчок. Фраза — толчок. — Потерпи…после…привыкнешь… Ты многому…научишься… Обещаю… А мама… Мы ведь ничего…ей не…скажем…верно? Ты никому…ничего не…расскажешь… Черт, ты охрененный… *** Ублюдку не хватило одного раза. Едва отойдя от эйфории оргазма (Чез испытал ненормальную, иррациональную гордость, это была одна из последних мыслей, обработанных мозгом), отчим перевернул безвольное тело на спину. — Ничего, в первый раз все выматываются. Знаешь, тебе, — он снова навалился, нависая над белым, как мел, лицом, — идёт это…смирение… Ты всегда…будешь помнить…своего…хозяина… Это я…приручил…тебя… Ты мой! Мой! Мой! За этим монологом Герман не услышал входную дверь; сходя с ума от власти над прежде непокорным язвительным мальчишкой, вдыхая запах крови, унижения, отчаяния и слёз, мужчина полностью растворился в процессе. Свет лампы не вернул Харриса-старшего с небес на землю, лишь привлёк внимание. — Ты что творишь с ребёнком, падаль?! Полёт через всю комнату, завершившийся быстро и болезненно: Герман врезался в ребро кровати и вырубился, успев увидеть чью-то массивную фигуру, склоняющуюся над Цезарем.