Глава 7. "Слезы растворяются в пожаре"

Первый звук утра был металлическим и беспощадным — лязг задвижки на двери в конце коридора. Я вздрогнула, сердце замерло, а потом заколотилось с такой силой, что боль в животе тут же ответила резким, горячим уколом. Ночь не закончилась. Она просто перетекла в день, поменяв цвет с сизого на больнично-белый. Меня не просто разбудил этот звук. Меня привели в сознание. Сознание, затуманенное жаром и страхом. Тело ломило, словно меня всю ночь били, голова была тяжелой и пустой одновременно, а сухость во рту напоминала о бесконечных часах без глотка воды. Я лежала и смотрела, как солнечный луч, холодный и безразличный, медленно ползет по стене с птичками. Он не нес тепла. Он лишь подсвечивал уродство этого места — сколы краски, пыль на панелях, мой дрожащий пар от дыхания на фоне грязно-белого фона. Слезы снова подступили к горлу — от усталости, от бессилия, от этого всепоглощающего одиночества. Я сглотнула их, соленые и горькие. Но сегодня они не текли по щекам. Сегодня им не было места. Внутри меня разгорался другой пожар — пожар страха, который был жарче лихорадки, и огненной боли, которая медленно, но верно пожирала последние остатки надежды. Я позвонила маме. Просто потому, что больше не могла держать это в себе. Капельница раздражала мерзко и тошнотворно — я чувствовала каждый удар пульса в вене и каждую каплю, входящую в меня, холодную и чужую. От этого бесились нервы и снова накатывали слёзы. Я даже не знала, от чего именно плачу: в голове крутилась каша из самых чёрных мыслей, а температура лишь подпаливала фитиль этого внутреннего пожара. Я плакала маме в трубку, не в силах сформулировать ничего, кроме самого простого и детского: —Хочу домой... Мам, хочу к тебе... Я тебя так люблю, мамочка... Каждое слово раздавалось хрипом — впервые за несколько часов я говорила вслух, и казалось, я даже забыла, как звучит мой собственный голос. Так много лежать в сознании и не говорить, потому что банально не с кем — это очень странное и пугающее ощущение. Ты начинаешь казаться себе призраком. По голосу мамы было слышно — ей было невыносимо тяжело слушать. Её ответы были короткими, сдавленными: —Зайка, ну что я могу сделать? Мне прилететь? И я чувствовала жгучую вину. Я знала, что маме так же страшно, что она там, в Москве, рвёт на себе волосы от бессилия. И я, сквозь рыдания, выдохнула: —Не надо... Потому что билеты дорогие. Потому что я не хотела вырывать её из работы. Я знала, что для неё работа важна. Возможно, меньше, чем я, но всё же важна. И этот внутренний конфликт — жгучее желание, чтобы мама была рядом, и чувство вины за это желание — раскалывал меня изнутри сильнее любой боли. Я положила трубку, оставив в ушах гулкое эхо её голоса. Слёзы текли по вискам и впитывались в подушку, но пожар внутри они не тушили. Они были всего лишь паром, поднимающимся от раскалённой докрасна души. Я плакала. Теперь уже беззвучно, в полную силу, как плачут, когда знают, что тебя никто не услышит. Слёзы были горячими и солёными, они текли ручьями, заливая виски и стекая за шиворот, оставляя на коже липкие, холодные дорожки. Я чувствовала их вкус на губах — горький и безжалостный, как и всё в этом месте. Я вытирала щеки рукавом больничной рубахи. Грубая ткань больно царапала кожу, но я терла снова и снова, пытаясь стереть не только слёзы, но и это ощущение полной покинутости. Инстинктивно я отворачивала лицо к стене, к тем самым шести птицам, пряча его от пустого дверного проёма. Глупый, детский страх — что кто-то увидит мои слёзы. Что медсестра, проходя мимо, заметит мою слабость. Но медсестрам не было дела. Никто не прошёл. Ни разу. Коридор за дверью был пустым и безмолвным. Мои слёзы были никому не нужны. Они были моей личной трагедией, разворачивавшейся в вакууме. И от этого осознания плакать хотелось ещё сильнее, но слёз уже не оставалось. Осталась только пустая, выжженная пустота внутри и горящая щёки, по которым я водила рукавом, силясь унять дрожь. Шаги в коридоре. Они доносились до меня сквозь туман жара, словно из другого измерения. Я заставила себя открыть глаза, вцепившись в эту соломинку — сейчас они придут, сейчас увидят, сейчас помогут. В палату вошли те же люди в белых халатах. Но сегодня они казались еще более отстраненными, будто между нами выросла толстая стеклянная стена. Главный врач стояла в полушаге впереди, ее взгляд скользнул по мне и уперся в планшет с моей температурной картой. — Тридцать восемь и пять, — произнесла она по-сербски. Слово «температура» я уже узнала. Я собрала все силы, чтобы говорить четко, чтобы меня услышали, чтобы наконец-то поняли. — Боль... — мой голос был хриплым шепотом. — Сильная... Другая... Как будто... режут. Я смотрела на нее, умоляя, пытаясь передать весь этот ужас, что разрывал меня изнутри. Но ее глаза оставались пустыми. Она что-то сказала переводчице, даже не глядя на меня. — Доктор говорит, температура — это ожидаемая реакция организма на воспаление. Продолжаем наблюдать, — голос переводчицы был ровным, безжизненным. Во мне что-то оборвалось. Это была не просто боль — это была ярость, смешанная с леденящим душу страхом. — Нет! — я попыталась приподняться, но резкий укол в животе пригвоздил меня к кровати. — Вы не понимаете! Там не просто болит, там... Один из молодых врачей что-то бросил другим, и я снова уловила знакомое, презрительное слово: «истерика». Они смотрели на меня не как на пациента, а как на некую проблему, на назойливую помеху в их расписании. Сложный случай. Неудобный. Главный врач кивнула, что-то еще отметила в планшете, и вся группа развернулась и вышла из палаты. Дверь закрылась. Они ушли. Снова. Я осталась одна. С температурой, сжигающей меня изнутри. С болью, которую они отказались признавать. И с абсолютной, окончательной уверенностью: им плевать. Они не видят во мне человека. Я — просто диагноз, который ведет себя не так, как положено. Тишина после их ухода была оглушительной. Она давила на уши, на виски, вгрызалась в сознание. Меня оставили одну. Одна в этой стерильной, белой коробке, с болью, ставшей моим вторым «я». Я попыталась пошевелиться, найти положение, в котором ад в животе утихнет. Повернулась на бок — боль, острая и колющая, заставила задохнуться. Попробовала лечь на спину — тупая, распирающая тяжесть грозила разорвать меня изнутри. Каждое движение, каждый вздох отзывались новым витком мучений. Я застыла, боясь дышать, пытаясь стать невидимкой для собственного тела. Часы на стене напротив, казалось, остановились. Стрелка двигалась с издевательской медленностью, отмечая секунды этой пытки. Я следила за ней, пытаясь отвлечься, но боль была сильнее. Она была везде — в каждом стуке сердца, в каждом пульсирующем виске, в этом огненном комке, что вырос в моем животе. Сквозь жар и туман в голове пробивалась лишь одна мысль, одно слово, ставшее молитвой и проклятием: «Мама...» Оно было тихим стоном, криком души, единственным якорем в этом море боли и страха. «Мама, помоги. Мама, забери меня отсюда. Мама, мне так страшно». Но единственным ответом была все та же оглушительная тишина. Ее никто не слышал. Ее некому было услышать. Я была абсолютно, беспросветно одна. И с каждой минутой это одиночество становилось все невыносимее, все страшнее самой боли. Вскоре дверь открылась, и в палату вошла та самая медсестра с безучастным лицом. В ее руках был новый пакет с жидкостью. Но это был не прозрачный физраствор, к которому я уже привыкла. Эта жидкость была другого цвета — мутно-желтой, почти коричневой, и вид ее вызвал у меня мгновенный, животный страх. Она молча потянулась к моей капельнице, чтобы заменить пакет. Паника, острее боли, сжала горло. — Нет, — вырвалось у меня хриплым шепотом. — Что это? Почему не физраствор? Медсестра даже не взглянула на меня. Ее пальцы ловко отсоединяли старый пакет. — Стойте... — я попыталась приподнять свободную руку, но сил не хватило. — Скажите, что это? Мне нельзя... Я не... Один из ее пальцев грубо прижал мою руку к кровати, обездвиживая. Прозвучало короткое, отрывистое слово на сербском. Я не поняла его, но тон был красноречивее любого перевода: «Заткнись». Новый пакет был подключен. Холодная, чужая жидкость потекла по трубке в мою вену. Я смотрела, как эти мутные капли медленно ползут вниз, и мне было физически плохо. Это была не просто медицинская процедура. Это было насилие. Мне вливали что-то, о чем я ничего не знала, с чем я не соглашалась, против чего пыталась протестовать. Их молчание и это короткое «так надо», брошенное через плечо, были страшнее крика. Они показывали мне мое место — место бесправного объекта, вещи, с которой можно делать все что угодно. И эта мысль была почти так же ужасна, как боль, разрывающая меня изнутри. Когда телефон в моей руке снова зазвонил, я чуть не выронила его. Голос матери из динамика был не тем, что я слышала утром. Он был низким, сдавленным, и каждая буква в нем холодной, металлической яростью. — Позови к телефону медсестру. Сейчас же. Я попыталась приподняться, но боль вонзилась в живот кинжалом. Из последних сил я нажала на кнопку вызова. Время растянулось. Наконец, в дверях показалась та самая медсестра с безучастным лицом. Я, задыхаясь, протянула ей телефон. Она взяла трубку с таким видом, будто ей вручили что-то неприятное. Слушала молча, глядя в стену поверх моей головы. Потом ее лицо застыло в маске вежливого, но абсолютно непреодолимого безразличия. Она произнесла что-то короткое и твердое по-сербски и бросила телефон на одеяло рядом со мной. Прежде чем я успела что-то сказать, она развернулась и вышла. Из трубки доносился напряженный гул. Потом — голос матери, тихий и надломленный: — Они сказали... «Здесь наши правила»... Ее слова повисли в воздухе, холодные и тяжелые, как камни. В них не было ни ярости, ни силы — только горькое осознание поражения. — Держись, дочка, скоро всё закончится. Тебя выпишут, долечимся в Москве. Не переживай — прошептала она, и связь прервалась. В тот момент рухнула последняя опора. Даже мама, мой самый сильный и могущественный защитник, оказалась бессильна. Ее ярость, ее связи, ее деньги — все разбилось о каменное «здесь наши правила». К вечеру жар, тлевший во мне весь день, разгорелся в настоящий пожар. Температура поднималась стремительно, волнами. Сначала стало зябко, я натянула одеяло с дрожащими руками, но уже через минуту бросало в пот, и оно прилипало к мокрой от пота спине. Озноб сменялся ощущением, будто меня поджаривают на раскалённой сковороде. В висках стучало, в глазах плавало. Боль стала другой. Не просто острой, а... всепоглощающей. Она заполнила всё тело, пульсировала в каждом нервном окончании. Мне казалось, будто внутри меня разлилась кислота, разъедая всё на своём пути. Дышать было больно. Двигаться — невозможно. Я с трудом дотянулась до кнопки вызова. Прошла вечность, прежде чем в дверях показалась дежурная медсестра. Её лицо выражало лишь одно — раздражение. — Горячо... — выдохнула я, едва шевеля губами. — И боль... сильнее... Она лениво подошла, потрогала мой лоб тыльной стороной ладони — быстрый, безразличный жест. — Температура, — констатировала она. — Реакция организма. Пройдёт. И, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла. Я осталась одна. В кромешной тьме, прошитой лишь слабым светом из коридора. Одна с лихорадкой, которая затуманивала сознание, и с дикой, живой болью, что разрывала меня изнутри. Я чувствовала, как моё собственное тело предаёт меня. Оно стало врагом, тихим и безжалостным саботажником, который методично уничтожал сам себя, а я была лишь беспомощным наблюдателем, запертым в этой белой клетке. Слёз больше не было. Была только жгучая ненависть к этой боли, к этому месту, к этому равнодушию. И тихий, леденящий ужас от понимания: если сейчас, в этот самый момент, во мне что-то окончательно порвётся, никто не придёт. Никто не услышит. Я умру здесь в одиночестве, и утром обнаружат лишь моё остывшее тело. И самое страшное — от этой мысли становилось почти спокойно.