Глава 6. "Первый рассвет в аду"

Проспала я, в общем, часа два. Спала удивительно чутко, вполуха, всем телом прислушиваясь к боли, которая дремала где-то глубоко внутри, готовая проснуться в любой момент. Поэтому я открыла глаза сразу, как только дверь в палату беззвучно отворилась. В проеме, залитая тусклым ночным светом из коридора, стояла та же медсестра. Та самая, с лицом лошади — длинным, усталым и абсолютно безучастным. Мы не сказали друг другу ни слова. Она даже не посмотрела мне в глаза. Ее взгляд был прикован к моей руке, к той самой игле, от которой тянулась тонкая прозрачная трубочка капельницы. Она подошла, ее холодные пальцы коснулись моей кожи, и одним точным, безжалостным движением она выдернула иглу. Резкая, точечная боль на секунду перебила ту, фоновую. На месте укола выступила яркая капля крови. Медсестра зажала ваткой ранку, не глядя, и, наклеив поверх полоску пластыря, бросила в пространство, глядя куда-то мимо меня: — Следующий раз приду в восемь. И ушла. Так же бесшумно, как и появилась. Дверь закрылась, оставив меня в полумраке с разбегающимся по вене холодком от ее прикосновения и с каплей крови на пластыре. Я перевела взгляд на часы. Светящиеся цифры показывали без двадцати шесть. До ее следующего визита — больше двух часов. Два часа неподвижного лежания и прислушивания к тому, как боль, оставшаяся без лекарственной подачки, начинает медленно, но верно выползать из своего укрытия и заполнять все мое тело. И как ни странно, мне удалось заснуть почти сразу. Тот факт, что из меня больше не капала чужая, холодная жидкость, что моя рука наконец-то была свободна от иглы и трубок, принес необъяснимое облегчение. Это было крошечное ощущение контроля, возвращенного над собственным телом. Пусть и иллюзорное. Капельница была молчаливым напоминанием о болезни, о зависимости, о том, что мое тело больше не принадлежит мне. А без нее — пусть ненадолго — я снова была просто уставшей девочкой в больничной кровати. Поэтому я заснула быстро, провалилась в глубокую, бездонную тишину, где не было ни боли, ни страха, ни одиноких шагов в коридоре. Только тяжелое, безмятежное ничто, в котором не существовало ни восьми часов, ни следующих уколов, ни этой бесконечной белой палаты. Проснулась я уже от голосов. Низкий, взволнованный голос тети Нади и... другой. Тихий, звонкий, пронзительно знакомый. Я заставила тяжелые веки подняться. В дверном проеме, залитая утренним светом, который теперь казался не таким уж и враждебным, стояла Соня. Боже, как же я была рада ее видеть! В прошлый раз ее, как ребенка, не пустили в отделение, и она осталась в той самой клинике, в стерильном коридоре, где мы когда-то ждали очередь к детскому хирургу. Мы не виделись уже, по моим меркам, целую вечность. Хотя с того момента не прошел и день. — Наташ... — ее голос дрогнул, и она, не сдерживаясь, бросилась к кровати, осторожно обняла меня, стараясь не задеть трубки. Я вжалась в ее объятия, вдыхая знакомый запах ее духов, смешанный с запахом улицы. Это был запах другой, нормальной жизни. Тетя Надя стояла чуть поодаль, с сумкой в руках, и ее лицо впервые за эти сутки выглядело не изможденным, а просто усталым. — Она вчера меня чуть с ума не свела, — тетя Надя кивнула на Соню, пытаясь шутить, но голос срывался. — Ждала меня у больницы, как часовой. Сидела на лавочке, чуть ли не каждые пять минут звонила: «Ну что, как она?» Соня, не отпуская мою руку, принялась торопливо рассказывать, сбивчиво, перескакивая с одной мысли на другую. —Я вчера ждала тетю Надю... Казалось, ты там навсегда останешься. Потом мы поехали домой, а там Монька ходила, искала тебя, мы ее покормили...А она на ночь даже на балконе не осталась, когда увидела, что тебя нет! Представляешь? Тетя Надя, пользуясь моментом, когда Соня отвлекла меня, отошла поговорить с дежурной медсестрой. Я видела, как она улыбается, пытается быть мягкой, жестикулирует. Через пятнадцать минут она вернулась, и по ее лицу было все понятно. — Говорят, сейчас будет обход. Главный врач. После осмотра всё станет ясно — сказала она, но в ее глазах читалась та же неуверенность, что и у меня. В палату торжественно вошли несколько человек в белых халатах. Во главе — женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом. Это главный врач. Она бегло говорила по-английски. — Где болит? — ее вопрос прозвучал как отстраненная формальность. Я показала. Пока она холодными пальцами осторожно прощупывала живот, другие врачи перешептывались между собой на сербском. Я снова поймала обрывки: «проблема», «сложный случай», «неясно». Эти слова висели в воздухе, густые и липкие, как сироп. Ее пальцы нажали чуть сильнее, и я вскрикнула от внезапной острой боли. Она тут же убрала руку, ничего не сказав. Итог осмотра был прост: «Будем наблюдать. Нужны результаты вчерашних анализов из частной клиники. Их должны были переслать». И снова, словно заклинание, прозвучало: «Вам всего 15, мы не можем применить протоколы для взрослых». Эта фраза стала моим клеймом, моей тюрьмой. К полудню пришел вердикт. Медсестра-«лошадь», даже не глядя на нас, бросила, проходя мимо: —Анализы из частной клиники не поступили. Потерялись. Будете сдавать здесь. От этих слов в животе невыносимо заныло. Но это была не только боль — это была пустота. Я не ела уже с утра прошлого дня. Еще в частной клинике, после УЗИ, мне сказали те же слова, что теперь звучали как вечный приговор: «Пока есть вариант возможной операции — кушать и пить нельзя. Всё необходимое получаете через капельницу». Эти слова морально изматывали сильнее самой боли. Каждое урчание в пустом желудке, каждое воспоминание о вчерашнем кофе или о печенье, что мы так и не доели, становилось пыткой. Губы пересыхали и трескались, но глоток воды был под запретом — тем самым страшным «вариантом операции», который висел в воздухе, но так и не становился реальностью. Капельница с ее холодным, безжизненным физраствором лишь подчеркивала это искусственное, голодное существование. Она не утоляла ни голод, ни жажду, а лишь продлевала это состояние подвешенности между болью и надеждой. И теперь, когда анализы «потерялись», эти часы голода и жажды оказывались напрасными. Всё надо было начинать заново. Меня снова, уже в который раз, повезли по этим бесконечным белым коридорам в процедурный кабинет. Каждый толчок каталки отзывался в животе тупым ударом и звоном в опустевшей голове. К вечеру, когда длинные тени от гор за окном начали сливаться в одну сплошную синеву, в палату снова зашла главный врач. Она держала в руках свежие результаты анализов — те, что дались такой голодной ценой. Выражение ее лица не сулило ничего хорошего: та же отстраненная профессиональная маска, но в уголках губ залегла усталая складка безнадежности. Она говорила, глядя куда-то мимо меня, поверх моей головы, обращаясь больше к тете Наде и переводчице, чем ко мне. — Завтра утром соберется консилиум, — голос ее звучал ровно, без интонаций, будто она читала вслух инструкцию. — Там посмотрим снимки УЗИ, свежие анализы. Решим, как действовать дальше. В ее глазах я не увидела ни сочувствия, ни уверенности, ни огонька борьбы. Только усталую рутину. Она произнесла это так, будто говорила о плановой проверке оборудования, а не о моей жизни. — Сегодня постарайтесь отдохнуть, — добавила она уже на прощание, и эта фраза прозвучала особенно жестоко. Отдохнуть. Как? С пустым, сведенным спазмами желудком? С болью, что медленно, но верно возвращалась, пробивая слой болеутоляющего? С осознанием, что еще одна ночь пройдет в этой казенной палате, в полном одиночестве, в ожидании какого-то мифического «консилиума», который соберется неизвестно когда и решит неизвестно что? После ее ухода в палате воцарилась тишина, густая и давящая. Мне принесли очередную порцию легкого болеутоляющего. Таблетка была крошечной, беспомощной. Она лишь слегка притупила остроту боли, оставив ее тлеть глубоко внутри, как головешку в золе, готовую разгореться в любой момент. Тетю Надю и Соню вскоре выпроводили. Дверь закрылась, и я осталась одна. Голод сводил желудок судорогой, и мне казалось, что я слышу, как по капле в меня вливается физраствор — холодный, безжизненный, неспособный утолить ни жажду, ни страх. Надежда, теплившаяся утром при виде сестры, медленно угасала, оставляя после себя лишь тяжелую, ледяную пустоту. Впереди была долгая ночь, а за ней — неясное «завтра», которое уже не сулило ничего хорошего. Когда за тетей Надей и Соней закрылась дверь, в палате воцарилась та особая, оглушающая тишина, что бывает только в больницах глубокой ночью. Она была не пустой, а густой, тяжелой, будто наполненной незримыми сущностями. Я осталась одна. Совсем одна. Спать было страшно. Я боялась этой комнаты, этих белых стен, которые в полумраке казались сизыми и безжизненными. Боялась уснуть с капельницей. Рука с иглой, впившейся в вену, лежала на одеяле как чужая, как хрупкий и опасный механизм. Мне мерещилось, что я повернусь во сне, и игла вырвется, оставив кровавый след, или, что еще страшнее, сломается и останется внутри меня. Каждое движение было продумано, осторожно, до дрожи в мышцах. Я лежала, уставившись в потолок, и тени в углах комнаты начинали шевелиться. Из-за шкафа, из-за кресла, будто кто-то медленно, не дыша, наблюдает. Я зажмуривалась, но тогда страх становился осязаемым — он заполнял все внутри, сжимал горло. Я вновь открывала глаза, чтобы убедиться, что ничего нет, но стоило взгляду задержаться на одном месте, как контуры снова начинали плыть, обретая зловещие очертания. Я медленно сходила с ума. От одиночества. От этой тишины, которая, казалось, скрывала за собой чей-то шепот. От полной потери контроля над собственным телом и над происходящим. И тогда я почувствовала, как по всему телу разливается странный жар. Лоб стал влажным, в висках застучало. Я понимала — поднимается температура. Но в полусознательном состоянии, на грани сна и кошмара, я уже не могла отличить физическую боль от порождений паники. Живот... Тянуло? Или это мне так кажется? Боль была не острой, не режущей, как днем. Это была тяжесть. Тупая, глухая, будто внутри меня лежал холодный, тяжелый камень, который медленно раскалялся и отравлял все вокруг. Он давил на все органы, мешал дышать, пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. Я лежала неподвижно, вся во внимании, прислушиваясь к каждому сигналу своего тела, и каждый из них казался предвестником конца. Эта ночь не была отдыхом. Она была медленной, изощренной пыткой одиночеством, страхом и неопределенностью. Я встречала рассвет с липким от пота лицом, горящей кожей и абсолютной, животной уверенностью: так больше продолжаться не может. Но самое ужасное было в том, что я уже догадывалась — может. И будет. Рассвета не было. За окном синева ночи медленно, словно нехотя, начала блекнуть, превращаясь в грязно-серый предрассветный сумрак. Он не принес облегчения, лишь сменил декорации для моего личного кошмара. Я не спала. Не могла. Даже когда веки наливались свинцом и слипались, мозг, взвинченный до предела, отказывался отключаться. Каждый раз, когда я начинала проваливаться в забытье, тело вздрагивало от инстинктивного страха — а вдруг я дернусь во сне, и игла... И снова приходилось вглядываться в зловещих птичек на стене, считать трещины на потолке, вслушиваться в скрип колеса каталки за дверью. Жар не отступал. Наоборот, он становился моей новой реальностью, душным одеялом, в которое я была завернута с головой. Тяжесть в животе пульсировала в такт учащенному сердцебиению, напоминая, что я не просто так лежу в этой палате. Что внутри меня тихо и методично происходит что-то плохое. Шесть птиц. Три красных, две зеленых, одна желтая. Я знала их уже наизусть. Я знала каждую царапину на их ядовито-зеленом фоне. Они стали свидетелями этой ночи. Немыми и равнодушными. Первый луч солнца, слабый и холодный, упал на подоконник. Он не согревал. Он лишь подсветил пыль в воздухе и окончательно развеял последние надежды на то, что эта ночь могла закончиться иначе. Вместо отдыха я получила лишь измождение, обостренный до боли слух и леденящую уверенность: день, который наступает, будет хуже.