Благородный Рагот и соратники

Рагот никогда не склонял головы и не позволял себе горбиться, сколь ни была бы тяжелой ноша, свалившаяся на плечи. Верховный жрец по своей сути был человек-никогда: никогда не оставлял горделивой осанки, никогда не ждал от себя поражений и никогда не признавал этого слова. Жрец был человек-крайность, резкий, как взмах его меча; прямой и стремительный, как стрела; несгибаемый, волевой, словно камень. Рагот был тем, на кого люди смотрели и верили — в себя. Таковы были размышления летописца, пока сам Рагот силился подобрать слово ёмкое, точное… — Нет, пиши так: благородный Рагот и соратники… — Благородным, повелитель, уже был Накрин абзац назад, — осторожно заметил летописец. Кто-то сказал бы, напротив, что рискованно и опасно поправлять мысль Рагота, что ярость его вспыхивает скорее, чем бумага… Рагот грязно выругался. — И что же, я менее благороден, чем он? Тогда вычеркни, — отмахнулся Рагот, словно от мухи, и фыркнул. В составлении своего жизнеописания он оказался азартнее, чем в скачках и охоте, и любом другом развлечении, и желал, чтобы каждое слово звучало с особой красотой и несло глубокий смысл. Старался он не для своей утехи. Его целью было передать потомкам достоверный документ, не дать Культу Дракона погибнуть в веках и во лжи предателей, и оттого повелитель вкладывал всего себя. Понимая, сколь многое значит для Рагота сей текст, летописец всячески помогал повелителю огранить свою мысль, словно бесценный бриллиант. — Пускай Накрин оставит благородство тем, кто знает в нем толк, и будет… будет… — Рагот постучал ногтем по подлокотнику кресла, в котором сидел, и закусил губу. — Пиши, что Накрин благодетельный. Мы даже в этом не солжем. Скоро заскрипело перо. Рагот вздохнул, засмотревшись в огонь жаровни, о чем-то, видно, задумался, и размышление его было столь тяжело, что он стал растирать виски, пытаясь сбросить напряжение. — А благородный Рагот и соратники…? — напомнил летописец, и перо его вздрогнуло над бумагой. — Боги, помилуйте… — прорычал Рагот, возведя очи к потолку, и руки его сжались в кулаки. Оттого он и не писал: легко ломал перья, рвал черновики, черкал от души, заливая чернильными кляксами куда больше, чем хотел бы исправить… Диктовать ему было проще всего. — Мы потеряли мою мысль! Значится, «благородный Рагот и соратники»… Укрылись в монастыре, в башнях, что касались облаков. Не было твердыни надежнее, чем Форелхост, ибо ведут к нему лишь обрывистые горные тропы и даже одному конному всаднику… Хотя, может быть, это и лишнее… Ты успеваешь за мной? — Да, повелитель. — Станем писать, что конным всадникам нет дороги? — Отчего бы и не написать? — пожал плечами летописец. — Пускай потомки оценят ваш тонкий маневр. Форелхост и вправду был отменным убежищем. Сколько они уже здесь? Кажется, пятый год пошел. Ярл Харальд, что с какой-то поры стал звать себя королем, искал Рагота на севере, в родных для повелителя краях, пока Драконий Культ обосновался в горах Рифта, откуда рукой подать до Скулдафна. Обособленный от городов, укрытый от людских глаз, защищенный от больших армий самой природой — Форелхост был идеальным местом… чтобы дожить свой век и упокоиться с миром. — Повелитель! — запыхавшийся и напуганный, дозорный ввалился из коридора, словно путаясь в собственных ногах. — Повелитель! Там… армия! Беспокойство Рагота вмиг наполнило комнату, и воздух стал плотным и будто бы острым, как сталь. Он поднялся на ноги, лицо его нахмурилось, а взгляд потяжелел. — Вдохни, юнец, и объяснись. Что за армия? — Сначала были эльфы… — слушая дозорного, Рагот надел свою маску, — А сейчас идут другие, с флагами предателя Харальда. — Никак остроухие не передохнут… Бляди привели к нам блядей, и теперь мимо нас не пройдут. Я хочу посмотреть, — Рагот подхватил свой меч вместе с ножнами и стал торопливо закреплять их на поясе. В мелком дребезге металла ясно звучала тревога. — А ты, — Рагот ткнул в летописца пальцем, — ты, мой друг, перепиши все это начисто. Да не ставь точку.