Ярость Милосердная

Маска словно истекала кровью: кровь заливала ее глазницы, струилась по острым граням скул, норовила просочиться сквозь прорезь рта. Рагот не чувствовал ее вкуса, хотя напился ею достаточно и его клинок, и он сам, и даже грязь на его сапогах сделалась бурой от крови. Битва на этой земле уже отгремела, его люди считали убитых и добивали раненных, но сам он кипел, неспособный уняться. В этот день Рагот скосил не одну сотню жизней, но этого ему было мало: он рыскал по разоренным улицам поселения в поисках выживших, трусливо укрывшихся от его гнева. Смерть Кросиса легла на алтарь войны первой из тысяч жертв. Он не был тактиком и стратегом, не был ни полководцем, ни интриганом — он был жрецом во всей полноте этого слова, и сучий выкормыш Харальд знал, сколь велико сердце Кросиса — иначе не отважился бы в него бить. Кросис качал его на руках, прижимал младенцем к груди — удивительно ли, что не увидел во вчерашнем вскормленнике предателя? Харальд убил его вероломно и подло, исподтишка, окруженного учениками и воспитанниками, и над смертью его посмеялся, довольный своим коварным маневром. Одно лишь позабыл: Кросис взрастил Совет Бромьунара, и теперь семь разъяренных Голосов вынесли приговор его убийце. Преисполненный жаждой отмщения, благословленный на беспощадную жестокость, Рагот выступил на войну — и взял с собой того, кто знает о мести больше прочих. Накрин стал холодным разумом во вдруг возникшем союзе, и лишь его вкрадчивый голос Раготу был ясно слышен сквозь звон стали и крики раненных. Бешеный пес не знает ни благодарности, ни ласки — он кусает кормящую ладонь. Харальд осмелился ее оторвать — а теперь прятался за спинами своих ярлов, над которыми объявил себя Верховным Королем, чем обрек на неминуемую гибель и себя, и свою свору. Рагот поклялся выжечь эту проклятую погань: словно палач, он рубил их головы и, насаживая на пики, украшал ими пепелища их домов. Тела еретиков, недостойные погребения, он оставлял на корм червям и лесному зверью — таков был его дар могучей Кин, так он просил ее милости и был уверен: суровая богиня улыбалась его дарам. Впрочем, об этом его ждал первый с Накрином спор: он не был согласен завалить трупами Истмарк и Белый Берег — Рагот же был не прочь засыпать их солью, чтоб лишить бунтовщиков плодородных земель и пастбищ. Его аргумент благодетельность Накрина перевесил, но все же он настоял обойтись без соли — крестьян от Рагота ему удалось уберечь. По земле прокатилась пламенная буря, сметая все, что стоит на пути — и Накрин сумел не обуздать ее, но направить. Будто бы они были созданы, чтоб друг друга уравновесить в войне, хоть никогда и не жили дружно в мире. Ненависть обыкновенно сеяла рознь, но теперь сплочала, и Рагот видел в этом тонкую насмешку Богов — они возненавидели Харальда так страстно, что почти возлюбили друг друга. Харальд. Рагот жаждал и одновременно боялся того, что Боги пожелают свести их в битве: ярость слепа, неизысканна и скора на расправу, но Харальд не заслужил быстрой смерти. Быть может, он не заслужил смерти вообще — Хевнорак знал толк в том, как длить и множить людское страдание, и Рагот впервые оценил по достоинству его искусство. Воздух дрожал от жара и дыма, что застилал глаза. Рагот шел меж пылающими домами, словно в коридоре из огня — когда забрать в качестве трофея становилось уже нечего, они ревностно и дотошно сжигали все, что могло бы напомнить потомкам о дерзком предательстве. Культ Дракона видел множество подобных восстаний и каждое из них подавил; у зачинщиков не было теперь ни имен, ни могил, а короткие сухие строки летописей в архивах Бромьунара служили им посмертными почестями. Имя Исграмора будет сложно оттереть от зловонной крови его нерадивого потомка, но Культ справится и с этой проблемой, как только Рагот привезет в Бромьунар его голову. Пожар глодал древесину, как собака — кость, и треск стоял почти оглушительный. Где-то с грохотом рухнула кровля, и огонь, накормленный свежим воздухом, вдруг вырос, выплюнув пепел взамен. К небу взметнулись искры. Рагот не стал проверять, есть ли там кто живой, но рука крепче сжалась на рукояти меча — на войне никогда не стоило расслабляться до конца. Перед ним вырос длинный дом ярла, охваченный пламенем от резных коньков на крыше до узорчатых перил на крыльце. Рагот вернулся туда, откуда начал обход, и почти что удовлетворился учиненным им правосудием — оставалось лишь дождаться, когда огонь сделает свое дело, и закатить пир на костях и пепле, чтоб будто бы хлеб преломить с покойным. Кросис бы не одобрил таких бесчинств, подумалось вдруг Раготу, но он отмахнулся от этой мысли, как от мухи. Его собственная кровь бешено билась в висках, требуя пролить еще — и он медленно обвел взглядом затоптанный ярлов двор. Он хотел, чтобы кто-то выжил. Он хотел кого-то убить. Рагот искал хоть намек на движение, но среди обезображенных тел его не находил. Лишь на одной из балок, на самой границе его зрения, маятником покачивалось повешенное женское тело, и этот неспешный ритм зудел где-то в черепе, царапал и без того воспаленное сознание. Должно быть, жена, хозяйка дома — так подумалось Раготу, когда он безучастно мазнул взглядом по плечам, чуть округлому животу, босым стопам. Он разрубил веревку клинком, и тело рухнуло на деревянный пол. Отвернулся — она уже свое получила и теперь, мельтеша, отвлекала его от… Ребенка. Посреди двора в грязно-бурой луже лежала, завернутая в меха, жирная туша ярла, что он проткнул по меньшей мере трижды — и ровно там, где Рагот ее оставил. Над нею, замерев, нависала невысокая фигурка, будто самими Богами укрытая от его глаз дымом. Поперек горла Криком встала ярость; клинок запел, умоляя о последнем глотке крови, и Рагот двинулся вперед, на ходу занося меч, чтоб снести голову одним махом — но ударить не посмел, так и застыл, едва не выронив оружие. Перед ним, спиной к пылающему дому, стоял ярлов сын, невидяще глядя на тело отца. Мальчишка не кричал, не плакал, не бросился прочь, будто никого не заметил или вовсе даже не был живым, и Рагот, всмотревшись в его лицо, заметил: дрожа, лишь одна слезинка повисла на его ресницах. Вдруг — скатилась, и сердце Рагота, злое и прожженное гневом, дрогнуло. Он подцепил подбородок мальчишки пальцем — и его глазами на Рагота посмотрел его внук. По правде сказать, Рагот вовсе не знал, как бы он, нерожденный по его вине, на него смотрел, но узнал этот взгляд каким-то неясным, нечеловеческим шестым чувством. Узнал волосы, темные, как у сына; узнал горделивую стать невестки. Рагот сморгнул вставший перед глазами образ. Нет, чужой. Это был чужой ребенок, но Рагот присвоил его в одночасье. Осторожно, чтоб не поранить острыми гранями перчаток, он постарался смахнуть слезу с детской щеки, но лишь размазал по коже чужую кровь. Лицо мальчишки, застывшее в выражении нестерпимого ужаса, перекосилось; глухо стукнул о тяжелый пластинчатый доспех искусно вырезанный деревянный меч. Ярлов сын целился куда-то между бедром и грудью, но удара Рагот не различил — лишь почувствовал, как под маской его губы сами собой растянулись в улыбке. Он только-только заметил, что, оказывается, его маленький враг был вооружен. — Со мной пойдешь, — приказал Рагот. Ярость схлынула, ушла, смилостивилась.