Ярость Воплощенная

Элдур склонил голову, но не колени — и для его повелителя этого было достаточно. Зинкатун выучил человеческий язык унижения еще на заре времен и унижений своего будущего жреца не желал, а даже напротив — его служитель не должен был в жизни своей унижаться, ибо и без того Кин довольно унизила смертный род, сотворив людей такими ничтожно крохотными. Жрец не был рабом, коих всегда достаточно — он был продолжением несгибаемой воли. Храмы строили для Богов, а люди в них поселились лишь из великой драконьей милости — Элдур это знал, но видеть своего повелителя привык утопающим в облаках, пьяным от полета, влюбленным в бескрайнее небо — и небом любимым. Ныне он сидел мирно, даже будто бы чуточку сонно, заняв изрезанный рунами священного языка монолитный монумент, и Элдур, хотя не раз бывал в этих залах, посмотрел вокруг совсем по-новому, как впервые. Он вдруг понял, сколь они были просторными, сколь высокими — темные своды; Зинкатуна не теснили ни потолок, ни стены, и он мог бы расправить крылья, если бы пожелал — и не снести при том никакой утвари. Зинкатун был прекрасен — так, как может быть прекрасен лишь Бог. Шанс полюбоваться им вблизи выпадал Элдуру обыкновенно днем, когда солнце скользило по изящной чешуе, затекало даже в крохотные щербинки мощных пластин, отливающих зеленью благородного мха — и это было привычно красиво. В трепещущем свете огня же Элдур прежде повелителя не видел. Цепляясь за острые грани, пламя их чуть золотило, а под этим золотом проступала глубокая синева морской бездны; тени в стыках хитина истекали чернилами. Неизменными оставались лишь глаза, и их взгляд, умудренный веками жизни, всегда казался Элдуру понимающим. Что Зинкатун поймет о нем теперь? Воздух в святилище стоял холодный и колкий, он заполнял зал, словно сыпучий щебень, и Элдур почти насильно заталкивал его себе в глотку, хватая его то ртом, то носом. На нем не было ни мантии, ни даже рубахи — он стоял перед алтарем, обнаженный по пояс, словно раб, чья жизнь будет дарована суровым Богам Севера, однако кровь его — в этом уверял Кросис — сегодня не прольется. Иных тонкостей Таинства Наречения наставник ему не поведал. Сердце колотилось где-то в горле, и Элдур тяжело сглотнул — постарался вернуть непокорный орган на место, усмирить его силой воли. Маска, лежащая перед ним на алтарном камне, жреческой еще не была, как не был жрецом Элдур. Всего лишь пустышка, кованная из железа — и на нее глядела пустышка из костей и плоти. Прежде чем стать жрецом, следовало всего лишиться и от всего отказаться, и потому украшения, знаки его рода, оружие и одежда, даже прошлое имя — все должно было остаться за дверьми святилища. Элдур, конечно, еще звал себя Элдуром, но лишь оттого, что пока не научился зваться иначе — и его повелитель еще не дал ему нового имени. И Элдур ждал — в конце концов, что ему эти минуты, если он ждал полжизни? Что ему эти минуты, когда даже вечности не так уж и много в обмен на ту величайшую честь, что оказал ему его повелитель? Зинкатун неспешно склонил громадную голову, чуть вытянув шею, и его взгляд сделался вдруг не довлеюще-тяжелым, а жаляще-острым. На дне угольных щелок зрачков, Элдур готов был поклясться, он мог разглядеть Конец Времен и их начало; они сузились еще сильней, впиваясь в него. Зинкатун шумно потянул воздух носом. Момент, когда Элдура увидят, неумолимо приближался. Он расправил плечи, будто бы так дракону будет видней. — Viim hinmaar ril, — пророкатал повелитель свой приказ. И что-то в Элдуре подчинилось ему. Незримый клинок вспорол грудь и вывернул ребра наружу, раскрыл их, словно были они лишь обложкой книги, сосудом, в который повелитель запустил когтистую лапу. Мысль-наблюдение не успела оформиться в нем до конца, сгорела в опаляющем потоке нестерпимого жара, и он не устоял на ногах — рухнул. Пальцы, что отчаянно искали в алтаре какой-нибудь выступ, чтоб ухватиться, задержать падение, вцепились в камень с силой, которую не способны были вынести ни тонкая кожа, ни хрупкие ногти. Кровь его все-таки пролилась. Боль ослепила его, но лишь на мгновение: воспоминания заполнили и святилище, и храм, и весь мир. Ни одно из пяти чувств, данных людям, не могло воспринять этот хлынувший из ниоткуда в никуда поток образов, ощущений и звуков — Зинкатун же обладал необъяснимым шестым. Рот заполнился кровью, будто бы ему вскрыли глотку — откуда ее столько взялось, если он всего лишь разбил губы в драке? Злые слезы навернулись на глаза: где мама, когда она так нужна? Горьким полынным привкусом заструилась беспомощность на языке и, чтоб Зинкатун ненароком ее не учуял, он поспешил сглотнуть. Как и стыд, и отчаянье, обиду и ревность. Нет, еще лучше — стереть, вырвать из сердца, обратить пеплом, ибо лучше набить им себе глотку и удавиться, чем посрамить себя перед повелителем. Зинкатун начал с того, что должно было быть мертвым, но усилие смертной воли вывернуло наизнанку собственную суть, вытолкнуло на суд все достойное, что сумело найти: хмель победы после тяжелой битвы; ледяное презрение к слабейшим из врагов, но уважение к могущественным; незыблемую честь — и пламенное желание ее отстоять. Зинкатун цеплял воспоминания, словно ленты, распутывая узлы и петли — и наконец нашел ту, что связала их вместе. Чаша, что полна яда. Клинок, напитанный кровью. Ярость воплощенная. Из боли, гордыни и гнева родилось Слово. Имя обрушилось ударом молота, размозжило его — и жар ушел. Зинкатун больше не смотрел на него. Элдур умер. На ноги поднялся Рагот.