I

      Он смотрит на неё и видит лишь тень, что охотится на монстров в глухой ночи.       По меньшей мере сотня шагов расстояния и косой следящий взгляд — только так можно ощутить хоть какую-то безопасность, и заключённые расходятся в стороны, как волны, разрезанные килем каравеллы. Одни бросают в её сторону, словно гнилые пузырины, ненавидящие взгляды, другие лишь отступают с настороженностью в глазах. Кто-то, может, уверен, что она — причина, по которой весы Оратрис склонились не в их сторону. Причина их заключения. Причина их страданий. Кто-то, видимо, просто наслышан, и совсем не желает стать объектом её внимания.       Может быть, небесные законы всё же могут быть нарушены, и против естественного хода вещей, гром несётся впереди молний.       Она абсолютно чуждая для его кабинета, его интерьера, его мира — вырезка из модного журнала, с рваным краем, грубо вклеенная на фотоколлаж. И всё же она здесь — сидит на его диване, плотно сдвинув колени, положив друг на друга ладони в белоснежных перчатках, похожая больше на жандарматрон в режиме ожидания, чем на обычного человека. Как она вообще здесь оказалась?       Однажды на столе Ризли возникает бумага, замаранная вопиющей дерзостью — прошением о повторной судебной дуэли и дальнейшем пересмотре дела в случае победы. Время от времени подобные запросы приходят, и Ризли старается проявлять чудеса милосердия, в случае хорошего поведения заключённых и необходимого количества отработанных ими смен, конечно. Он отправляет бумаги во дворец Мермония на рассмотрение, но они, по всей видимости, просто теряются в канцелярском беспорядке палаты Ордали, либо сухо и без драмы отклоняются. Только в этот раз всё иначе — пропуская мимо глаз цветистый стиль и словесные вензеля, Ризли вылавливает из официального ответа одобрение. А ниже сам юдекс Фонтейна вежливо спрашивает, не против ли герцог, чтобы повторную дуэль провели прямо в крепости Меропид. А почему бы и нет? Никаких издержек на транспортировку заключённого, ни единой возможности для побега, да и в крепости любят хорошее представление.       И вот уже в назначенный день юдекс присылает прямо к дверям кабинета Ризли десницу правосудия — молодую женщину в треуголке с пером, с фиолетовым плащом на плече, рапирой в ножнах и пистолетом в кобуре. Сам юдекс не посчитал нужным явиться, и честь зафиксировать результат боя предоставлена самому Ризли.       Ради справедливости, стоит признать, за дуэлью он наблюдает с интересом и вниманием. Заключённый, явно бывший аристократ, знаком с клинком, его движения уверенные, осанка ровная, но на лице отчаяние. Он смерть как хочет выбраться отсюда, и эта дуэль — его пропуск наверх. По силам ли ему победить? К концу боя Ризли думает, что даже исступлённо кричать на грозу в надежде, что она обойдёт стороной, было бы разумнее.       А вот она и правда похожа на тень. Ни торжественности, ни боевого азарта, ни гордости от победы. Будто вспышка молнии, она спешит исчезнуть, как только работа выполнена, но всё же, по какой-то непонятной причине, после короткого раздумья принимает приглашение выпить по чашечке чая.       — Честно говоря, — начинает Ризли, доставая гостевой сервиз, расписанный голубыми вьюнками, — я навёл на вас справки.       Её лицо не выражает ровным счётом ничего, ни удивления, ни возмущения, ни гордости. Глаза тёмные и пустые, даже свет ламп теряется где-то в их глубине и угасает, не давая напоследок ни намёка на ясность.       — Для лучшего судебного дуэлянта Фонтейна вы очень молоды.       — А вы очень молоды для должности герцога крепости Меропид, — внезапно отвечает она безо всякого чувства. Но слова — это уже что-то, за них можно ухватиться.       Ризли смеётся, с грохотом ставит тяжёлый чайник на огонь.       — Я просто хорошо сохранился. Наша главная медсестра настоящий мастер в создании противовозрастного крема, — он замолкает на пару мгновений, чтобы затем сменить тему: — Чёрный или зелёный?       Он не даёт ей даже секунды для раздумий, продолжает гордо перебирать свою богатую коллекцию:       — Улун, гибискус, мята, шиповник, ромашка…       — Чёрный, будьте добры, — успевает она влезть между вариантов.       — Что добавить: лимон, гвоздику, корицу?       С нескрываемым удовольствием Ризли наблюдает, как она недоумённо моргает. Даже самый смелый выпад противника на дуэли и близко не произвёл на неё такого же впечатления.       — А может, лучше какой-нибудь сладкий? С ягодами и лепестками сумерской розы, например.       Может это лопасть вентилятора бросает тень на её лицо, но гостья становится кратно мрачнее, и Ризли почти ожидает, что её глаза загорятся вдруг потусторонним светом.       Только вместо того, чтобы оставить почтительную дистанцию, пресловутые спасительные сто шагов, он достаёт из шкафа жестяную банку, слегка встряхивает перед тем, как снять крышку и поднести гостье. Она не протягивает руку навстречу, лишь немного склоняется, медленным жестом заправляет прядь волос за ухо, опускает ресницы к щекам и глубоко вдыхает аромат смеси — горчинку чайных листьев, лёгкий оттенок кислоты розовых лепестков и вязнущую на зубах сладость ягод.       Ничуть не смягчившись, она открывает глаза, смотрит в глубину банки как хищная птица в нору маленького полевого грызуна, готовая в любой момент наброситься. Ризли не слышит ни шороха, но лишь краем глаза видит, как она стягивает перчатку, как пальцы, бледные и тонкие, тянутся к чаю. Их взгляды встречаются, и она замирает словно в молчаливой просьбе разрешения.       Ризли кивает.       Короткие ненакрашенные ногти цепляют сушёную ягоду и отправляют прямиком ей в рот.       — Да, этот хорош, заварите его, пожалуйста, — говорит она спокойно, возвращает себе ту же закрытую неподвижную позу, но теперь не отрываясь смотрит на герцога.       Может она ведьма? Только что совершила какой-то колдовской ритуал, и этот чай не то что заваривать, даже просто хранить на своей кухне опасно.       Ризли усмехается, без церемоний вылавливает сухую ягоду и для себя. Сморщенная и мятая, её мякоть давно превратилась в пыль, которая растворяется на языке как лекарственный порошок. Ни морока, ни головокружения, ни ощущения злого присутствия. Возможно, он слишком мало знает о настоящих проклятьях.       — Как пожелаете, — говорит Ризли аккурат перед тем, как чайник зайдётся истерическим свистом.       Когда напиток готов, из тайника извлекаются рассыпчатые, солнечно пахнущие маслом и лимоном мадлены. В этих маленьких бисквитных ракушках нет никаких хитростей, секретов, скрытой от глаз сердцевины. Они просты, в отличие от гостьи, которая нарочито скромно откусывает маленькие кусочки, запивает их чаем, всё ещё ужасно горячим даже для Ризли.       — Почему же юдекс послал сюда лучшего дуэлянта? — задумчиво говорит он будто в пустоту, праздно постукивая ложечкой по краю чашки. — Неужели бедолага так плох, что не заслуживал ни единого шанса?       — Я всего лишь исполнитель, ваша светлость, — отрезает она, — и не в моей компетенции отвечать на подобные вопросы.       Когда она уходит, не остаётся ничего. Не слышно цоканья каблуков по ступеням винтовой лестницы, и шлейф духов не следует за ней. Подушки совсем не примяты там, где она сидела, на столе ни крошки, а чашка так удивительно чиста, будто из неё никто и не пил. Словно гостья, что посетила крепость, и правда лишь тень, отброшенная чем-то невесомым и призрачным, видимым лишь в свете короткого всполоха лиловой грозы. Только наваждение, тихий загадочный сон, который бесследно ускользает в момент пробуждения.       В конце концов, Ризли даже не смог запомнить её имя.